Чем ближе к цели, тем сильнее страх. Хочется обогнать время, и он сдвигается вперед на сиденье такси: правая нога ритмично покачивается, в лицо через опущенное стекло начинает дуть горячий ветер, как только машине удается набрать скорость. Он выискивает знаки того, что с ним произойдет спустя несколько минут, ищет приметы грядущего. В воображении изматывающим хороводом сменяются картины возможных исходов. Он там, но Джудит уже ушла. Он идет по тускло освещенному коридору, обшитому мрачными деревянными панелями, впереди — молчаливая служанка, которую он в последний момент обгоняет, чтобы как можно скорее открыть дверь в комнату, где глаза его увидят Джудит: она сидит на кровати, на ней — выходное платье и туфли на каблуках, как будто она только заселилась в номер отеля. Он выходит из такси и, как делал бессчетное число раз, толкает калитку, но калитка заперта. Он звонит в дверной звонок, чей имитирующий колокола звон доносится откуда-то из глубины дома, но звук, который столько раз становился прелюдией его свидания с Джудит, оборачивается чем-то новым — чем, он пока не знает, но звук этот уведомляет его, что он ее не найдет. Служанка открывает дверь, и прежде чем она успевает хоть что-то ему сообщить или покачать головой, он понимает, что Джудит не приходила. Им уже завладели паника и страсть, вынуждая следовать за миражом того, что еще не случилось. Вон молодая женщина, идет одна — он увидел ее в окно, когда такси снизило скорость, — и на секунду она становится Джудит, уходящей из дома мадам Матильды после того, как прождала его целый час. Желанные черты развеялись так же быстро, как и болтовня таксиста или размытые образы необычного оживления на центральных улицах. Он спешно расплатился с водителем смятой банкнотой, но замешкался, безуспешно ища шляпу, пока наконец не вспомнил, что потерял ее еще до того, как сел в такси. В конце улицы О’Доннелл, широкой и безлюдной, уходящей до самого горизонта, где теряются ряды деревьев, трамвайные рельсы и провода электросети, Мадрид вновь предстает обезлюдевшим в летнее воскресенье городом, погруженным в молчание закрытых балконов, оцепеневшим от жары и пыли, с которыми не под силу справиться юным деревцам. Без шляпы на улице он чувствует себя неуверенно, словно без защиты. Проводит по волосам, поправляет галстук, отряхивает брюки, которые запачкались, когда на выходе из вокзала пришлось броситься на землю. Служанка мадам Матильды, увидев его с непокрытой головой и расцарапанным лицом, наверняка инстинктивно отшатнется. Наверняка будет медлить и дверь откроет не сразу. Каждый шаг приближает к неоспоримому знанию; но, что бы то ни было, это знание избавит его от мелочной пытки неуверенности. Он толкнул калитку — та послушно распахнулась. В небольшом садике видна чаша фонтана: без воды, однако увенчанная гипсовой нимфой. Закрытые ставни как никогда надежно препятствуют солнечному свету внешнего мира и любопытству случайного прохожего, у которого может вдруг появиться подозрение, что дом — такой с виду благопристойный — на самом деле вовсе не является уютным гнездом зажиточного семейства. Сейчас он взойдет по ступеням, нажмет кнопку звонка, по дому волнами разойдется приглушенный звук колоколов, и он узнает окончательный приговор своей жизни. Но нет, он просит даже не о долгом и безбедном будущем, а всего лишь о часе времени, о скоротечном свидании, об одном-единственном шансе увидеть Джудит Белый вблизи, услышать ее голос; быть может, чем более скромны его притязания, тем более обоснованной станет его надежда; самоуничижение умилостивит провидение, он ведь даже не обнимет ее, ему будет достаточно оказаться с ней рядом и получить достаточное количество минут, чтобы сказать то, что должен сказать, то, чего до этого момента никогда не говорил. Он нажал на кнопку звонка, однако никто не вышел. Эхо колокольного звона, представлявшегося мадам Матильде, должно быть, изысканным, стихло без отклика. И все же дом не был пустым — откуда-то долетали звуки радио. Он вновь вдавил кнопку, и на этот раз в узкой щелочке открывшейся двери — гораздо более узкой, чем обычно, — показалось недоверчивое лицо служанки. Если она ничего не скажет и просто проводит его до двери их обычной комнаты, это будет означать, что Джудит уже там и ждет. На служанке — черное платье, на голове — белая наколка и, согласно четким указаниям мадам Матильды, ни следа косметики на глазах и губах. Она закрывает за ним дверь и с той же слабой улыбкой на губах и молчаливой покорностью, как и всегда, жестом приглашает последовать за собой, хотя он не хуже ее знает дорогу в заветную комнату. Спрашивать о Джудит он не стал — любое сказанное слово способно спугнуть хрупкую надежду. Открыв дверь, служанка склонила голову и отошла в сторону. И пока он не осмеливался посмотреть внутрь комнаты, голос служанки свел к нулю вероятность того, что Джудит его ждет. «Если сеньор пожелает, я принесу напитки, пока не подошла сеньорита».
