Виктор, весь потный, с жидкими, прилипшими к черепу волосами стоял поперек коридора, не давая пройти. От сильного волнения его слабые легкие едва справлялись — дышал он с трудом. Под тканью летнего пиджака бугрился пистолет. Рука Виктора потянулась было туда за поддержкой — противопоставить сарказму сестриного мужа явное доказательство своего мужества. Игнасио Абель, не тронув того и пальцем, отстранился, сделал шаг в сторону и в мутном сумраке двинулся к выходу. У себя за спиной он услышал щелчок затвора, но удержался — не обернулся. На ощупь спустился вниз и, выйдя из парадной, почувствовал, что ступает по рассыпанному то ли гороху, то ли чечевице, то ли рису, что под ногами — осколки бутылок и банок, остро пахнет уксусом. Железная рольставня бакалейной лавки на этот раз оказалась уже опущена, а от грабителей не осталось и следа. Выйдя на улицу, он не нашел ни свежести, ни облегчения в горячем воздухе над толпой, катившейся по направлению к Пуэрта-дель-Соль. Лучше бы вернуться назад или, на худой конец, свернуть на какую-нибудь боковую улочку, но возможностей для маневра уже нет. Передвигался он не сам, не на своих ногах: его несло толпой, силой тащило в направлении великого рокота над площадью — не гула человеческих голосов, а раскатов несмолкающего грома, грохота лавины, увлекающей за собой все, что ни встретится на пути, пронизанной гудками автомобилей, сиренами скорых, пожарных машин, фургонов штурмовой гвардии. Ощущение времени оказалось начисто стерто. Встреча с братом Аделы, их абсурдный разговор в полумраке оставили в нем чувство какого-то клейкого промедления. Он стал считать совсем уже близкие удары часов на здании Министерства внутренних дел — насчитал одиннадцать. Максимум через десять минут он окажется на противоположной стороне площади Пуэрта-дель-Соль, поднимется по улице Кармен либо Пресьядос до площади Кальяо, дойдет до дома, где живет ван Дорен (ждать, пока спустится лифт, он не будет, а побежит, задыхаясь, по лестнице, а потом — в коридор, где когда-то услышал ту мелодию, предвестницу, о чем тогда он еще не знал, явления Джудит). С решимостью лунатика он отмерил себе срок: будет искать ее до полуночи. Если не сдастся до полуночи, то сможет ее вернуть. Если только получится протиснуться между сплавленными в единую массу телами, тесно сдвинутыми головами и искаженными лицами с широко разинутыми, орущими что-то ртами, кулаками, что взлетают вверх в барабанном ритме бесконечно повторяемых слогов, которые эхом, сухими и яростными волнами, отражаются от окружающих площадь строений. Прибой этот наталкивался на кубический мол Министерства внутренних дел с настежь распахнутыми балконами, обнажающими интерьеры со сверкающими хрустальными люстрами и с гостиными с красной драпировкой. Ру-жей, ру-жей, ру-жей, ру-жей, ру-жей, ру-жей. Фары застрявших в толпе легковых автомобилей и грузовиков выхватывают из тьмы лица в самых драматических ракурсах; водители упрямо и тщетно жмут на клаксоны. Ружей, ружей, ружей, ружей, ружей. Кое-кто влез на крышу стоявших без движения трамваев, вскарабкался на фонарные столбы, подтягивается к зарешеченным окнам первого этажа министерства, словно спасаясь от растущего половодья. Над крышами домов мигает светящаяся реклама алкогольных напитков «Анис дел к Моно». «Тмо Пепе — солнце Андалусии в бутылке», рядом — элегантная бутылка с натянутой на горлышко широковатой шляпой, обряженная короткий фрак пикадора или танцора фламенко Слаженный общий ор рвется в небо в едином порыве, сопровождаемый ритмом стучащих по земле ног и яростными взмахами взлетающих над головами кулаков, в некоторых из них зажаты пистолеты, винтовки, палки, охотничьи ружья, бог знает где украденные сабли — не в арсеналах, а в антикварных лавках, торгующих сувенирами для туристов. «Ру-жей», — скандировали в унисон все эти разверстые рты, произнося слово по слогам, усиливая их хриплым рычанием, от которого воздух над площадью вибрирует не меньше, чем от поездов под землей{130}. Слово звучало требованием и призывом. Ружей, ружей, ружей, ружей. Ритм убыстрялся, как и бешеный топот, — слог за слогом, или замедлялся, делаясь медленным и торжественным: волна за волной, что бьются о гранитный фасад министерства, где можно разглядеть силуэты на балконах, один из них размахивает руками, как оратор, силясь совершить невозможное — произнести речь, которую никто не услышит, хотя перед ним вроде как можно разглядеть микрофон, закрепленный на ограде балкона. Игнасио Абель в своем светлом костюме и с крепко прижатым к груди портфелем исчезает для меня в целом море голов и поднятых кулаков, захлестнувшем площадь Пуэрта-дель-Соль, голов и кулаков, то тонущих в темноте, то высвечиваемых голубоватым светом фонарей или фар автомобилей, которым не удается сдвинуться с места. Сливаются вместе не только голоса, но и лица. Он протискивается, выставив вперед плечо, на несколько шагов продвигается, но встречный людской поток относит на прежнее место: он исчерпал силы, стараясь, будто бы вплавь, добраться до все более далекого берега — до начала улицы Кармен, но вот он попадает в водоворот людского моря, и тот начинает увлекать его именно туда, куда ему и нужно, когда через площадь вдруг проносится шквал аплодисментов — возможно, в связи с тем, что на министерском балконе появилась другая фигура, которая к кому то взывает и машет руками точно так же, как и предыдущая, и точно так же никто ничего не слышит; аплодисменты перерастают в содрогание оваций, а поверх них уже возникает и ширится другой крик, теперь не из двух слогов, а из трех: «ОБП, — пульсируя в желудке стуком колес под высоким металлическим сводом — О, Бэ, Пэ». Но приветствуют они, быть может, вовсе не ту фигурку, что машет руками с балкона министерства, а группу гвардейцев, которых толпа подняла на плечи, и теперь они высятся над головами, неуверенными жестами выражая триумф, как тореро, что только что кувыркались по арене: фуражки — на земле, кители поверх пропотевших маек расстегнуты; они кричат что-то, что расслышать никому не дано, а через мгновение их уже спустили на землю или же они попадали от прокатившейся по толпе волне, поколебавшей державшие их плечи. Именно тогда водоворот человеческих тел, увлекший за собой Игнасио Абеля, отхлынул, образовав в центре свободный пятачок, куда только что, разбившись в щепки, рухнул сброшенный с балкона то ли шкаф, то ли буфет, причем так близко от нужного ему утла, что остается лишь разок беззастенчиво поработать локтями — и вот он уже касается заветного угла руками. Падение сброшенного предмета мебели на булыжную мостовую расширило круглое пространство, куда продолжили падать и разбиваться разные вещи, и каждое приземление встречалось торжествующими воплями и громом аплодисментов. С балкона второго этажа несколько парней в синих рабочих комбинезонах и остроконечных пилотках, с винтовками и патронташами на боку, стараются вывалить на площадь массивный письменный стол: они с большим трудом поднимают его над балконной оградкой, и вот уже из стола белой стаей разлетаются бумаги, медленно кружа над головами; вниз летят стулья, вешалки; огромный диван сначала застревает в проеме, но под одобрительные возгласы толпы его удается-таки пропихнуть; потом появляется милиционер с большим портретом Алехандро Лерруса{131}, и люди на площади встречают его громкими криками «фашист» и «предатель», а когда портрет достигает земли, дерутся за право растоптать его собственными ногами. Игнасио Абель добрался уже до угла и с облегчением выдохнул, увидев свободную от толпы улицу, но выдохнул слишком рано, его тут же ослепили фары резко затормозившего грузовика. Громко рыча, машина сдает назад, медленно разворачивается, и со всех сторон ее обступают люди, вновь преграждая путь Игнасио Абелю. В задней части кузова откидывается брезент, и мужчины в гражданской одежде, но в пилотках и военных касках на голове начинают вскрывать заколоченные гвоздями длинные ящики. Теперь толпа прибивает Игнасио Абеля к борту грузовика, а когда он хочет отойти, нетерпеливые лица и вы тянутые вперед руки его не пускают. «Ружей», — выговаривают их рты, уже не крича, и слово это множится, разрастается, и с каждым разом толпа вокруг делается все плотней, напирает сильнее. Нужно как-то выбраться отсюда, иначе он рискует быть раздавленным, размазанным о зад грузовика. Слышится треск отрываемых досок и чей-то голос с командными нотками: «Кто не предъявит профсоюзный билет — ничего не получит», — однако слова эти столь же бессмысленны, как и жесты. Тот, кто говорил уверенно, говорил тоном, предполагающим повиновение, вдруг оступается и чуть было не падает, хватаясь за каску, которая ему велика. Люди влезают в кузов, отдирают прибитые крышки ящиков и вытаскивают из них ружья, пистолеты, гранаты, и грузовик будто бы колышется, откатываясь назад под весом облепивших его тел, под натиском рук и плеч, старающихся пробиться вперед, горящих желанием добраться до теперь уже перевернутых ящиков, из которых с лязгом и грохотом высыпаются на землю пистолеты, магазины, винтовки, доски, коробки с пулями, что катятся во все стороны, и чьи-то спорые пальцы собирают их на ощупь. Игнасио Абель наступил на что-то, что хрустнуло под ногой, однако он даже не обернулся узнать, что это было — возможно, чья-то рука. Однако он уже выбрался — грузовик позади, и перед ним открывается внезапно безлюдная перспектива улицы Кармен.
