Слуги и горничные движутся в обоих направлениях с методичной таинственностью, чрезвычайно бережно перемещая аккуратно запакованные предметы: картины, скульптуры, светильники, и каждый настолько уверен в совершаемых действиях, что инструкции и распоряжения практически не нужны. Над входом в квартиру висит американский флаг. Игнасио Абель просто открыл дверь и вошел: никто ему не препятствовал и, судя по всему, не обратил на него никакого внимания. Почти полностью опустевшее пространство кажется просторнее и белее. Перед этим высоким окном, возле граммофона, с бликующей пластинкой в руках в тот вечер стояла Джудит. Теперь граммофон уже упакован, и горничная, встав на ковре на колени, заканчивает укладывать коллекцию пластинок в специальный, изготовленный по мерке, футляр. Парень в рабочем комбинезоне разбирает на части сложной конструкции торшер из блестящих хромированных трубок и округлого плафона молочно-белого стекла. Все окна распахнуты настежь, но уличный шум долетает сюда глухим далеким прибоем. В дверях какой угодно комнаты этой квартиры в любую секунду может появиться Джудит. Внезапно в одном из высоких, во весь рост, зеркал Игнасио Абель видит свое отражение, но не узнает себя: потное лицо, съехавший на сторону галстук, прижатый к груди портфель. В дальнем углу гостиной, стоя у окна, откуда рукой подать до заостренной, как нос корабля, башни «Капитолия», обведенной сверкающей рекламой «Парамаунт пикчерс», Филипп ван Дорен что-то разглядывает в бинокль и быстро говорит что-то по-английски в телефонную трубку. На нем рубашка с короткими рукавами и светлые брюки, на ногах — белые спортивные туфли, бритая голова поблескивает в свете потолочных светильников. В оконном стекле он уже успел заметить отражение Игнасио Абеля и с улыбкой оборачивается к нему, как только кладет телефонную трубку. Рука его по-прежнему сжимает бинокль. Он благоухает мылом и одеколоном, недавно принятым душем. Где Джудит, он не знает, а если и знает, то наверняка будет молчать в силу данного ей обещания. С лица Игнасио Абеля он считывает разочарование, немедленно усиленное усталостью; почти незнакомое лицо, с которым за миг до того и сам Игнасио Абель встретился в зеркале впервые. Испанский язык его собеседника и последние месяцы сделался точнее и гибче.
— Профессор Абель, вы как раз вовремя! Поедемте со мной Через полчаса я отправляюсь во Францию. Сожалею, но придется сделать крюк — выезжать из Мадрида дорогой на Вален сию, поскольку в текущих обстоятельствах нет уверенности, что у нас получится проехать прямиком на север. С той стороны подступают мятежники. Осталось ли у правительства достаточно лояльных ему войск, чтобы перекрыть дорогу на Гвадарамму, — вот в чем вопрос. Вы из Сьерры сегодня, как и всегда по воскресеньям? Поезда еще ходят?
Не дождавшись ответа, он поворачивается к окну, жестом приглашая Игнасио Абеля встать рядом с собой. В вопросе о Сьерре слышится намек на возможные откровения Джудит, в том числе и относительно двойной жизни неверного мужа, в которой сам он для нее — уже не сообщник в совместном преступлении, коль скоро тому она положила конец. Суетное желание продемонстрировать или хотя бы слегка намекнуть, что он в курсе чужих дел, не раскрывая при этом источника своих познаний, доставляет ван Дорену поистине чувственное удовлетворение. Он опять смотрит в бинокль и показывает рукой на далекий, почти совсем темный конец Гран-Виа, по которому мелькают молнии автомобильных фар. Вдалеке, за смазанным, плохо освещенным прямоугольником площади Испании, мощным мрачным блоком с гвоздиками горящих окон высится Куартель-де-ла-Монтанья. Ван Дорен протягивает бинокль Игнасио Абелю. Очень далеко, на расстоянии, о котором позволяют судить микроскопические размеры увиденного, по углам, под фонарями, видны вооруженные люди, своей неподвижностью напоминающие оловянных солдатиков.
— И еще вопрос: почему мятежные военные не выступили из Куартель-де-ла-Монтаньи, когда еще можно было взять город? Теперь уже слишком поздно. Видите орудие на углу — там, справа? Наверняка для того, чтобы никто не выходил. А когда рассветет, тут уж и прицелиться можно. Перебить всех, как форелей в бочке. Впрочем, наша дорогая Джудит, несомненно, подобрала бы к этому случаю куда более подходящее испанское выражение.
От прозвучавшего имени Джудит сердце в груди Игнасио Абеля перевернулось. К ван Дорену его привела надежда ее найти, но он даже не решается о ней спросить.
— Вы так говорите, будто сожалеете, что мятеж провалился.
