Он вспоминает, как поначалу упрямо не желал верить, помнит это свое ощущение — будто трогаешь давно знакомые и прочные вещи, но те песком осыпаются под пальцами. В понедельник, двадцатого июля, на следующий день после несостоявше-гося свидания с Джудит, в полдевятого утра Игнасио Абель вышел на улицу в абсурдном убеждении, что если повторить обычные действия понедельника, то разумная нормальность жизни сама собой восстановится. Где-то на западе глухо бухали далекие выстрелы. Маленький самолетик с досадной настойчивостью бесцельно, словно слепень, кружил над городом. Триумфальные радиоагитки балансировали на грани истерики, прорывавшейся в чрезмерной громкости гимнов, пасодоблей и музыкальном сопровождении рекламных объявлений, которые методично чередовались с воззваниями и угрозами. «Мария-де-ла-О, все при тебе, но как же ты, цыганочка, несчастна»{134}. Кровью героев-ополченцев и верных Республике армейских частей, мужеством и самоотверженностью всех антифашистов, энергичной поддержкой наших доблестных летчиков пишутся в эти дни самые славные страницы истории испанского народа. Он вышел из парадной — на улице веяло свежестью. Редкие и очень далекие артиллерийские выстрелы раздавались как бы нехотя, будто каждый из них обещал стать последним. Так же было и в 1932-м, и в 1934-м. Перестрелки, опустевшие улицы, витрины магазинов с опущенными ставнями, пешеходы, что при повороте за угол на всякий случай поднимали вверх руки, а потом — ничего. Из всех уголков Испании на борьбу с мятежниками движутся мощные колонны народных милиционеров, все как один поднявшихся на борьбу в горячем республиканском порыве.
Свежий, только из душа, несколько заторможенный после бессонной ночи, не позавтракав (прислуги дома не было, а сам он не умел готовить, в том числе завтраки), вспоминая собственные пешие перемещения по Мадриду минувшей ночью как кошмарный сон, Игнасио Абель, сжав ручку портфеля, переходил улицу Принсипе-де-Вергара, направляясь в автомастерскую, где этим утром, в час открытия, ему обещали вернуть отремонтированный автомобиль. Хозяин молочной лавки на углу улицы Рамон-де-ла-Крус приветливо помахал ему из-за прилавка (он, пожалуй, вернется сюда завтракать, когда заберет машину); продавец льда дремал на облучке телеги, влекомой тощей клячей и оставлявшей на брусчатке мокрые следы; бакалейная лавка на углу была закрыта, и металлическая роль-ставня опущена, но это вполне может объясняться тем, что в этом квартале, сильно обезлюдевшем в сезон летних отпусков, она откроется чуть позже. Беспорядочное бегство мятежников из Сьерра-де-Гвадаррама подтверждает близость победы, завоеванной кровью и отвагой народной милиции. Если не отступаться от обычного распорядка обычных действий, то жизнь, привязанная к ним, возобновится сама собой. Если, не включая радио, сначала одеться, причесаться перед зеркалом и поправить галстук, а потом энергичным утренним шагом спуститься по гулким мраморным ступеням лестницы, то мощный айсберг нормальности вряд ли будет поколеблен. В рутину не вписывалась только пара незначительных мелочей: звучащие вдали размеренные выстрелы артиллерии да кружащий над городом самолет — слишком маленький, старой модели, он вспыхивал, попадая в лучи утреннего солнца, и крылья его, подобные крылышкам насекомого, отливали всеми цветами радуги. В историю победоносного штурма вооруженным народом казармы Куартель-де-ла-Монтанья, где намеревались трусливо отсидеться предатели и заговорщики, свою славную страницу вписала авиация Республики.
