Весь день он провел на улице, но и к десяти вечера не смог установить местонахождение профессора Россмана. Так как машину у него реквизировали, а трамваи ходили совершенно непредсказуемым образом, он перемещался из конца в конец Мадрида пешком, под солнцем, по-летнему жарким, или в переполненных вагонах метро. В квартире его возвращения ожидала сеньорита Россман, слишком напуганная, чтобы вернуться в свой пансион. Она явилась к нему рано — не было и восьми. «Вы должны мне помочь, профессор Абель! Какие-то люди вчера вечером увели моего отца. Мне они сказали, что отец, ответив на пару вопросов, вернется домой, но не захотели сказать, куда его забирают. У вас есть в Мадриде связи, есть знакомые, они, полагаю, смогут отыскать сведения о том, что сталось с моим отцом. Вам-то известно, каков он: готов разговаривать с первым встречным. Он часто захаживал в одно кафе — по соседству, рядом с нашим пансионом, и говорил там все, что ему заблагорассудится. Направо и налево рассказывал, что война — не гулянье, и если не станет больше дисциплины и меньше речей и парадных маршей, то фашисты возьмут Мадрид еще до конца лета. Да вы и сами знаете — вы же слышали, как он тысячу раз повторяет одно и то же. Люди там вряд ли его понимали, а он рассказывал им и о Марке Аврелии, и о варварах: о тех, что снаружи, и о тех, что внутри, и излагал эти свои теории. К тому же дискутировал с хозяйкой пансиона, а у той — сын-анархист. Может, кто-то услышал, что человек говорит с акцентом, и принял его за шпиона». Боялась она не только за него, но и за себя; боялась, что те люди, которые пришли за ее отцом, придут еще раз — за ней. Всю ночь не смыкала она глаз в своей комнате. Вспоминала о том, что профессор Россман по случаю жары расстегнул жесткий воротничок рубашки, что он дремал в кресле-качалке рядом с балконом, что выходит на улицу Де-ла-Луна, где расположилась то ли казарма милиции, то ли штаб анархистов. Когда за ним пришли, единственное, что пришло ему в голову, так это попросить разрешения застегнуть воротничок, надеть пиджак с галстуком и сменить домашние тапочки на ботинки. Однако его увели как был: в не-застегнутой рубашке и без пиджака, в старых войлочных тапках. По крайней мере, ему удалось надеть очки, которые он, засыпая, положил на тумбочку рядом с креслом. К ним пришли трое: довольно вежливые, с пистолетами, какие-то неприметные, словно полицейские. Сеньорита Россман вспоминала потом, что ничто не предвещало опасности, что ни она, ни ее отец ничего не заметили: не было ни обычных в таких случаях громких шагов на лестнице, ни нетерпеливого стука во входную дверь пансиона в сопровождении настойчивой трели дверного звонка. Сначала она вообще не понимала, что происходит. Помнила, что отец ее так и сидел в кресле-качалке, очень бледный, мигая от потоков света, хлынувших в комнату, когда один из пришедших раздвинул гардины перед началом обыска. Эти трое с невозмутимым нахальством заняли собой невеликое пространство той комнатки, по которой сеньорита Россман и ее отец уже выучились передвигаться с величайшей осторожностью, используя каждую пядь площади: две одинаково узкие железные кровати, умывальник с овальным зеркалом, маленькая книжная полка с теми немногими книгами, что им удалось не растерять за последние неспокойные годы переездов с места на место, консоль у стены, на которой оба они по очереди писали письма и заполняли формуляры, а сеньорита Россман еще и готовилась к урокам немецкого языка. За считаные минуты постели были выпотрошены, матрасы перевернуты, книги полетели на пол вместе с важными документами, формулярами, дипломами профессора Россмана, содержимым его бездонного портфеля, одеждой из платяного шкафа. Сеньорита Россман сидела на стуле, плотно сжав костлявые коленки, сдвинув большие ступни, опершись локтями о бедра, закрыв руками лицо. Она задрожала — в точности так же, как дрожала в практически таком же узком номере московской гостиницы «Люкс», когда ни к ней, ни к ее отцу никто не приходил, когда их будто бы вовсе не замечали, когда не было известно, позволят ли им выехать из СССР. Когда его уводили, он сказал ей пару слов по-немецки, и один из пришельцев тут же ткнул его в бок пистолетом: «Поосторожнее тут с разговорчиками на непонятном языке».
