— Нуты меня и напугал, зятек. Не останавливайся. Говори.
— Почему ты до сих пор в Мадриде?
— А ты что тут делаешь?
— Ищу друга.
— Прибавь шагу. Ты меня не выдашь?
— Я полагал, что ты давно уехал.
— Теперь уже смысла нет. Наши скоро здесь будут. К тому же нам — тем, кто остался, — есть чем заняться.
— Ты сумасшедший. Мог бы, по крайней мере, хоть прятаться.
— Этим я как раз и занимаюсь, если ты, конечно, не перекроешь мне такую возможность. При свете дня, в толпе опасности нет. Или ты хочешь, чтоб я прятался, как кролик в норе, и ждал, когда за мной придут и пристрелят?
— О семье что-нибудь знаешь?
— Не сбавляй шагу, черт тебя дери, двигай ногами. И вперед не смотри. Там на углу патруль, документы проверяют.
— У тебя бумаги-то есть?
— У тебя они точно есть, раз здесь твои заправляют. Пока что.
Игнасио Абель краем глаза глянул на милицейский патруль в конце бульвара. Развернуться и пойти назад Виктор уже не мог: очень опасно. Быть может, если пойти вперед, он предъявит свои документы и у спутника документы проверять не станут. Ватага мальчишек окружает тележку продавца арахиса, в которую впряжен крошечный ослик. Из низенькой жестяной трубы вьется вкусный аромат только что обжаренных орехов. Торговец на все лады расхваливает свой товар, распевая смешные стишки, и одновременно помешивает лопаткой в котелке над газовой плиткой или наполняет орешками кульки из грубой бумаги. Один из милиционеров перекрыл проход, выставив поперек ружье. Другой изучает документы у парочки, что держится под ручку. Дым от тележки с арахисом пыхнул Игнасио Абелю в лицо, когда он уже поднимал руку, намереваясь заранее достать бумажник. Он зажмурился на мгновение, а когда снова открыл глаза, Виктора рядом уже не было.
— Революция — жизненно необходимая хирургическая операция, — заявил Бергамин, сложив ладони вертикально, по центру узкого лица, то ли тщательно выбритого, то ли вовсе лишенного растительности. Он сидел в сумрачном кабинете с рыцарскими доспехами вдоль стен и высокими книгами в кожаных переплетах на полках темного дерева, куда при закрытых дверях почти не проникали ни стрекотание пишущих машинок, ни гомон голосов конторских служащих, ни мощный неумолчный гул печатных станков.
Найдя этот адрес на карте, я поднялся по узкой улочке позади площади Сибелес, улице Маркес-де-Дуэро, до дома номер семь: ограда, кирпичное здание под черепичной крышей в стиле мудехар, навес из стали и стекла над лестницей, ведущей к входным дверям. На этой лестнице Игнасио Абель среди беспорядочного движения людей, грузивших пачки газет в фургон, заметил светловолосого полноватого человека с широкой улыбкой, показавшегося смутно знакомым, хотя ему и не удалось припомнить, кто это, — возможно, потому, что на нем был безукоризненно чистый милицейский комбинезон и поблескивавшая портупея, но через плечо вместо винтовки висела фотокамера. Подойдя ближе, он понял, что человек этот — поэт Альберти. Светлые, мгновенно опустевшие глаза Альберти на миг остановились на нем: возможно, он его и припомнил, но не счел нужным поздороваться. Проходя мимо, Абель ощутил ароматы бриллиантина и одеколона. Войдя внутрь, он спросил Бергамина, соврав, что пришел по поручению брата Бергамина, архитектора, и щупленькая секретарша с кожаной кобурой на талии проводила его к нужному кабинету. Уж Бергамин то точно его помнил: за последние годы Игнасио Абель опубликовал в его журнале «Крус и райя» несколько статей. Я почти вижу этого издателя, будто сам сижу напротив него, будто это я откашливаюсь и сглатываю слюну, выбирая нужный тон, чтобы заговорить о цели своего визита: о тех методичных и спокойных людях, которые увезли профессора Россмана после тщательнейшего обыска в его комнате. Бергамин выглядит еще тощее, чем прежде: нос заострился, кончик его влажен и покраснел от простуды, время от времени он сморкается в носовой платок, глаза кажутся еще меньше под кустистыми бровями, голос тих и гнусав по причине заложенности носа, черные гладкие волосы уложены на прямой пробор.
