Бергамин задумался: локти на обширном столе красного дерева: ладони прямые, кончики тонких пальцев соединены и подпирают снизу влажный нос, глаза прикрыты веками — поза глубокого раздумья, в ней есть нечто религиозное.
— Вы совершенно уверены в том, что ваш друг ничем себя не скомпрометировал? Что он не имел контактов с немецким посольством?
Он был вынужден покинуть родную страну, когда к власти пришел Гитлер. Если его не посадили в тюрьму, так исключительно по той причине, что он был награжден Железным крестом.
— Был ли он человеком очевидно антифашистской позиции?
— Почему вы говорите о нем «был»?
— Это оговорка, простите. На машине, в которой его увезли, имелся какой-нибудь отличительный знак?
— Нет, ничего такого. Его дочери удостоверений они также не показали.
— В такие времена кто будет думать об удостоверениях? Вы не понимаете, насколько безотлагательна борьба, которую мы ведем. Мы не можем себе позволить, чтобы ради какой-то замшелой слинявшей законности от нас ушел враг.
— Профессор Россман не враг.
— Но если так, то почему его задержали?
Игнасио Абель сглотнул слюну и, ощутив неудобство, заерзал на резном псевдосредневековом стуле в кабинете с панелями благородного дерева на стенах и рыцарскими доспехами вдоль них — такие наверняка понравились бы его свекру, дону Франсиско де Асису. Он чувствовал, что продолжать разговор опасно, однако не умолк — он услышал свой голос:
— Потому что задерживают кого ни попадя. Разъезжают по городу на реквизированных автомобилях, воображая себя гангстерами, как в кино, называясь именами словно из низкопробных фильмов: «Орлы Республики», «Рассветный патруль», «Красные мстители». Не станете же вы утверждать, что именно так следует действовать, Бергамин? Разве нет полиции, Штурмовой гвардии? Останавливают людей на улице, тычут в грудь ружьем, с которым и обращаться-то толком не выучились, но при этом порой даже имя в документе прочесть не могут…
— А вы полагаете себя выше солдата из народа, потому что имели привилегии, благодаря которым вас научили читать и писать? Сегодня народ устанавливает свои законы, а нам, таким людям, как вы и я, предоставлена возможность либо встать на его сторону, либо исчезнуть вместе с тем классом, к которому принадлежим с рождения. Народ настолько щедр в своей победе, что дает нам шанс для искупления, и это щедрость, достойная Иисуса Христа.
— Да какая победа? Враг с каждым днем все ближе к Мадриду!
Ему хотелось прибавить еще кое-что, он уже почти слышал собственные слова: я родился не в том классе, в котором родились вы; ваш отец при короле Альфонсе XIII был министром, а мой — бригадиром строителей; вы родились в квартире, расположенной в бельэтаже дома на площади Независимости, а я — в привратницкой на улице Толедо. Но ничего этого он не сказал. Снова сглотнул слюну, выпрямился на стуле ручной работы — узел галстука сдавливал горло. Бергамин вытер нос все тем же мятым платком, мягкими округлыми движениями потер руки, молча бросил на Игнасио Абеля короткий взгляд поверх стола барочной ширины, на котором соседствовали кожаная папка для документов, письменный прибор под старину с фальшивыми чернильницами и серебряными перьями, нож для писем в форме толедского кинжала и горы типографских корректур со словами «Моно асуль» в заголовке. После чего заговорил, словно зачитывая одну из статей, которые он ежедневно надиктовывал секретарше, расхаживая по кабинету из конца в конец, с удовольствием прислушиваясь к поскрипыванию своих кожаных сапог и время от времени останавливаясь в глубокой задумчивости возле выходящего во внутренний двор окна с витражом, соединив пальцы перед лицом и нюхая ногти.
— Я вас очень ценю, Абель. Мне нравятся статьи, что вы написали для нас, да и брат мой отзывается о вашей работе в превосходной степени, к тому же он уверяет, что вы республиканец до мозга костей. Но полагаться на это нельзя. Новые времена не допускают ни миндальничания, ни рассуждений, свойственных старой буржуазной политике, с ее попустительством и оглядкой на законы. Не народ разжег тот костер, в котором пылает сегодня вся Испания, однако именно народ выйдет победителем из этой битвы, и именно он продиктует условия своей победы. В такое время нет места для пораженцев, и никто не станет церемониться с колеблющимися. Случаются ошибки, перегибы? Разумеется, они есть. Они неизбежны. Они были и в годы Французской революции, и во время русской.
