Но тот же страх, если как следует присмотреться, можно заметить и на лицах, в которых читается явная уверенность или показная наглость: к примеру, на лице привратника. Привратник, невзирая на синий комбинезон, кобуру и берет, все также, словно в прежней ливрее и фуражке, кланяется жильцам влиятельным и тем, чей статус пока неясен, и на кого, возможно, сам же вскоре и донесет; и пусть он сегодня прилежно вздымает кулак, стоя на тротуаре и провожая военные шествия, — всем прекрасно известно, что еще совсем недавно в разговорах с разносчиками и служанками он выступал ровно за те партии, которые называл партиями порядка, и что ему случалось порой увлечься и распустить язык, отмечая возлияниями в молочной или бакалейной лавке славные достижения Легиона в деле подавления восставших горняков Астурии в 1934-м. И кто-нибудь ему это припомнит. Кто-нибудь вполне может назвать его имя в надежде отвести беду от себя, направив ее на другого. Игнасио Абель видел иногда в идущем навстречу пешеходе знакомое лицо (верно, какой-нибудь сосед, рискнувший выйти на улицу, предварительно не очень ловко замаскировав свой буржуйский статус тем, что перестал бриться, носить галстук и сменил шляпу на берет) и узнавал страх в его глазах, избегавших встречи с его взглядом. Страх на собственном лице видеть он не мог, однако чувствовал его и представлял себе собственное лицо — незнакомое, испуганное, в тщетном усилии достичь невозможного — скрыть следы страха, когда вооруженный патруль внезапно направляется прямо к тебе, или рядом, визжа тормозами, останавливается автомобиль, или ночью раздается топот ног, галопом взлетающих по мраморной лестнице слишком богатого дома. И даже если б никогда прежде не встречал он своего шурина Виктора, ему хватило бы одного взгляда на него вчерашним утром на бульваре Реколетос, чтобы увидеть на его лице печать страха, отличавшую это лицо от всех остальных, от лиц тех людей, с которыми он так опрометчиво вздумал смешаться, ища для себя укрытие при свете дня в толпе: страх в глазах, страх сквозит в его взгляде, бегавшем из стороны в сторону, страх проявляется в натянутой коже скул и в непроизвольном шевелении губ. Но кто же будет готов признаться в своем страхе, даже по секрету, даже один на один? Будет ли готов каждый из нас признаться в личной дозе огромного всеобщего безымянного страха, который еще можно было как-то скрывать при свете дня, но, как только солнце садилось и улицы пустели, страх становился густым, хоть ножом режь. И по мере того, как темнело все раньше, становилось все яснее, сначала постепенно, интуитивно, по свежести на рассвете: лето закончится, а война продолжится, и с приходом зимы станет еще более кровавой, приняв окончательные черты, которых пока ей недостает — по крайней мере, в глазах тех, кто взирал на нее издалека, рассматривая в кафе фотографии на страницах газет, глядя на военные парады, почти всегда производящие впечатление скорее праздничное и театральное, чем бравое, парады, сопровождаемые или даже предваряемые, подобно религиозным процессиям прежних времен, пацанами в сложенных из газет треуголках на головах, с деревянными ружьями и барабанами из консервных банок в руках.
