Проснувшись, он решил, что уже очень поздно. Недовольство собой ощущалось как нечто почти столь же материальное — хоть жуй, — как и вкус консервированных в масле сардин, оставшийся во рту. Но не было еще и восьми. Он принял душ, яростно почистил зубы, сбрил перед зеркалом серые и белые колючки на подбородке, стараясь не встречаться с собой взглядом. По крайней мере, вода из крана еще текла, а в ящиках комода лежали чистые и выглаженные сорочки (каждый раз, когда он спускался с сумкой грязного белья, привратник начинал сокрушаться: зачем же он себя так утруждает? его супруге ничего не стоит подняться и забрать его вещи в стирку, да он и сам мог бы это сделать). Он снова пойдет к Бергамину. Снова будет задавать вопросы в конторах и реквизированных дворцах, спрашивать в милицейских казармах, где уже был вчера. Сходит в Главное управление безопасности, в народный дом, в Общество изящных искусств, в кинотеатры «Европа» и «Беатрис» — там, говорят, чуть ли не все подвалы заполнены арестованными, а некоторых со связанными руками держат под охраной прямо в зрительном зале, где публика раньше смотрела кино. Уже в прихожей, когда он стоял перед зеркалом, поправляя галстук, зазвонил телефон — сеньорита Россман Она извинилась за столь ранний звонок, а потом умолкла, и он воспользовался этой паузой, чтобы сказать, что новостей пока нет, но ей не нужно беспокоиться: он выходит сейчас из дома, будет продолжать поиски. Потом он набрал номер секретарши Бергамина, но там никто не ответил. Безотлагательные нужды войны нимало не поспособствовали тому, чтобы испанские конторы и присутственные места начинали работать раньше обычного. Ему вспомнился плакат, увиденный в метро: «ВСЕ НА ФРОНТ! УМРЕМ, НО НЕ ОТСТУПИМ! ПОЛК. КРАСНЫЕ ПУЛИ" ЖДЕТ ВАС! (Запись с 9:00 до 13:00 и с 16:00 до 19:00.)» Даже ради того, чтобы дать людям возможность умереть, но не отступить, часы приема добровольцев не изменились. Он спустился позавтракать в молочную лавку поблизости, на улице Рамон-де-ла-Крус — с гладким мраморным прилавком и белым кафелем на стенах. Снаружи лавка казалась закрытой, но он постучал по металлической рольставне условленным образом, и хозяин, его давний знакомый, впустил посетителя, быстрым взглядом окинув улицу из конца в конец, после чего снова плотно закрыл дверь. При прежней (все еще такой близкой) жизни каждое утро, спозаранок, лавочник, поднявшись по черной лестнице, приносил им молоко и масло, которое так нравилось детям, а летом он радовал их сливочным мороженым с корицей. Прилавок и стены все так же сверкали белизной, но со стены исчезли календарь с Богородицей Альмуденской и изображение Иисуса Мединасели в рамочке. «Вам-то, дон Игнасио, я завсегда открою, потому как давно вас знаю и доверяю, а вот заявится сюда патруль с мушкетами и реквизирует запас товара на несколько дней, так что мне тогда делать, скажите-ка на милость? Они ж забирают столитровый бидон молока, говоря, что это-де для ополченцев на фронте или для детей-сирот, и расплачиваются как бы чеком — выписанной тут же бумажкой, а к чему мне эта бумажка? Или даже и этого не дадут — просто кулак вверх, да как гаркнут хором: ОБП!
