— Вы выяснили, где держат профессора Россмана?
— Не так громко, Абель, потише. Тихонечко и разборчиво, как учит нас испанская поговорка. Так вы и сами подставляетесь, и меня компрометируете. Это слишком опрометчиво — бегать с вопросами о ком-то, кто отнюдь не выглядит невинной овечкой. Кое-что что я выяснил, но далеко не все. Ни вашему другу, ни вам лично не пойдет на пользу, если вы будете поднимать по этому поводу шумиху.
— Его задержали по ошибке, я в этом уверен.
— В наше время ни в чем нельзя быть уверенным. К примеру, наши советские друзья были уверены в Бухарине, Каменеве и Зиновьеве, а поглядите, что оказалось: какие жуткие заговоры плели эти люди, в чем сами под конец и признались. Мы боремся с безжалостным врагом, который, к сожалению, находится не только по ту сторону фронта. Здесь, в Мадриде, враг тоже не дремлет. Вы же слышали, что говорит генерал Варела, напыщенный индюк, по фашистскому радио: в его распоряжении четыре колонны, которые движутся на Мадрид, но есть и пятая, которая поможет ему взять город изнутри. Они здесь, среди нас, и действуют безнаказанно, пользуясь неразберихой, которую сами же и создали, устроив мятеж, а еще пользуясь этическим чистоплюйством и разными формальностями, что вяжут нас по рукам…
— О каких формальностях вы толкуете, Бергамин? Я только что, по дороге сюда, видел несколько трупов у ограды Ретиро. Их, как тюки, грузят в мусорные машины, а люди вокруг лишь смеются.
— А вы не задавались вопросом, что они совершили, чем заслужили такое отношение? Вы что, газет не читаете и радио не слушаете? Они ж только и ждут, когда заявятся их единомышленники, и всячески облегчают им задачу. Разве вы не знаете, что это они стреляют сверху, с крыш, стреляют с церковных колоколен? На всей скорости несутся на машинах вдоль казарм и косят из пулеметов дежурных милиционеров, да и вообще всех, кто под руку попадется. Они бомбят с самолетов рабочие кварталы, и их не останавливает гибель женщин и детей. Давеча я вам уже говорил и повторю еще раз: не народ начал эту войну. Мы не можем позволить себе ни одной слабости, ни малейшей небрежности. Мы и собственной тени не можем полностью доверять. Сделайте мне одолжение, да и себе самому, впрочем. У меня нет времени на долгие объяснения, через полчаса я должен быть на аэродроме. С немалым риском, в силу уважения к вам, я провел кое-какое расследование и могу вас заверить, что вашему другу ничто не угрожает…
— Скажите, где он. В чем его обвиняют?
— Вы слишком многого от меня хотите. Мне это неизвестно.
— Скажите, по крайней мере, кто его задержал. Он у коммунистов, в Чека?
— Не распускайте язык, Абель. Меня заверили, что его задержали по доносу, выглядевшему весьма убедительно, однако оказалось, что дело не слишком серьезное. Скорее всего, его выпустят — завтра или послезавтра. Или даже сегодня, кто ж знает? Наши действуют не настолько топорно, как вы это себе представляете, Фома вы неверующий.
— Скажите мне, куда обратиться, и я буду свидетельствовать в его пользу. Негрин тоже готов за него поручиться.
— Негрина только что назначили министром в новом правительстве… Вы радио утром не слушали?
— Пойду позвоню дочери профессора Россмана. Она уже две ночи не спит.
— Никуда вы не пойдете, Абель. Никуда, за исключением того адреса, куда пошлю вас я. Сегодня утром мне звонили из Совета по возвращению художественного наследия, просили помочь, и я тут же подумал о вас. Они перегружены работой, что неудивительно.
— Не были бы так перегружены, если б столько церквей не спалили.
— А вам никогда не приходило в голову, Абель, что вы всегда и во всем вините только нас? Что видите только наши ошибки?
— Их весь мир видит.
— Весь мир видит только то, что он хочет видеть! — Слабый голос Бергамина дал петуха. — Имеют глаза и не видят, имеют уши и не слышат, как сказано в Евангелии. Весь мир не видит, что именно самолеты мятежников разбомбили дворец этого предателя герцога Альбы и что работники народной милиции, рискуя жизнями, спасали из пламени и из-под обломков художественные ценности, которые эта семья паразитов-землевладельцев узурпировала и копила в течение нескольких веков.
Бергамин взглянул на часы. Он чувствовал себя не в своей тарелке, к тому же торопился. Стоя вместе с Абелем в разноцветных лучах витражей в углу вестибюля, он исподтишка следил за перемещением людей между большой лестницей и двором, стараясь не пропустить Андре Мальро, который должен был ехать вместе с ним.
— Кстати, о художественных ценностях. Вы, верно, кое-что знаете об иконостасе главного алтаря в часовне Богоматери Милосердия в Ильескасе{146}. Там четыре работы самого Эль Греко. Коллеги из совета обратились к нам за помощью, с просьбой его вывезти…
— Противник уже подступает к Ильескасу?
— Не пугайтесь так, Абель. Не ровен час, услышит кто и подумает, что вы пораженец.
— Повод найдется — не за одно, так за другое. Очевидно, что мы с вами, Бергамин, в оценках не совпадаем.
