Едва случившись, события тут же соскальзывают в далекое прошлое: последние часы в его доме, который он вскоре покинет, отъезд из Мадрида, ночной поезд в Париж, шесть дней бесконечного вглядывания в неизменный морской горизонт, четыре дня почти неподвижного ожидания и постоянно растущей тоски в Нью-Йорке, два часа в сегодняшнем поезде вдоль реки Гудзон. Пальцы сами собой нащупывают гибкую книжицу паспорта во внутреннем кармане плаща, словно пальпируя сердце. Сегодня вечером никто не спросит у него документы. «В Америке проверять документы у вас некому», — улыбаясь, обронил ван Дорен, когда они все вместе входили в холл этого дома и он, полагая, что там должна располагаться стойка рецепции, приготовил свой паспорт. Можно спокойно вынуть из карманов содержимое и разложить по ящикам письменного стола или убрать в тумбочку возле кровати, не опасаясь, что нечто для тебя важное, оставленное без присмотра, могут украсть, не боясь, что некуда будет за ним вернуться. Можно убрать второй костюм в шкаф отвисеться, чтобы тот не выглядел помятым, когда утром, уже завтра, нужно будет надеть его и отправиться встречаться с людьми, впервые после долгого перерыва, и от этого на душе у него неспокойно. Костюм он наденет после ванны, первой горячей ванны уж и не вспомнить за какое время, после ванны он побреется и расчешет волосы перед зеркалом над раковиной и снова станет уважаемым человеком, архитектором, приглашенным профессором: visiting professor. Но пока ничего этого он не сделал: физически он находится в конечной точке долгого путешествия, но тело его все еще полнится дорожным напряжением и инстинктивным недоверием, тело продолжает держаться настороже. Застыв посреди комнаты, Игнасио Абель смакует спокойствие и тишину — новые для себя ощущения, — пока задние огни машины гаснут, словно два уголька, в густеющей темноте леса. На какое-то время он — за пределами неизвестности, за рамками сомнений. Ни стремительно приближающегося срока, ни поезда, на который никак нельзя опоздать. На солидной деревянной лестнице, ведущей к его комнате, он не услышит ночью ничьих шагов, а когда уснет — никто его не разбудит, забарабанив в дверь кулаком. Этот дом весь, целиком радушно принял его в суровые свои объятия в тот самый момент, когда он переступил через порог: просторные помещения, пустота светлых, цвета сливок, стен, прочность материалов, которую чувствуешь кожей, проводя рукой по перилам, чувствуешь всем телом, ступая по доскам пола, уложенным на деревянные лаги. Массивные потолочные балки и мощные опоры из толстых бревен; каменный фундамент, уходящий в темную плодородную почву и глубже, в природные скалы. Из машины он успел подметить породу, кое-где выходящую на поверхность земли, и его порадовал ее цвет — не такой темный, как сланец в Центральном парке, здешний камень — зеленовато-серый, цвета старинной бронзы, его оттенок перекликается с оттенком крон деревьев. Однако в ногах его все еще живут отголоски вибрации, в коленях — слабость вставшего на край пропасти, в висках что-то жужжит, словно в проводах под напряжением. «Весь дом в вашем распоряжении, — заявил перед уходом Филипп ван Дорен, сопроводив свои слова широким жестом собственника (возможно, он им и является или же являлся: кто-то из его родственников мог передать этот дом университету в дар). Я проверил: других приглашенных гостей в ближайшие дни здесь не будет. Так что разжигайте камин, пользуйтесь библиотекой, играйте на рояле, можете приготовить себе ужин, ежели пожелаете. В холодильнике и кладовке еды с избытком. Есть писчая бумага, конверты, в чернильницах — чернила. Есть также пишущая машинка, а в библиотеке — хороший граммофон с коллекцией пластинок. За этим роялем не так давно, всего несколько месяцев назад, сидел Рубинштейн. У вас, верно, создалось впечатление, что здесь, в Бертон-колледже, мы живем первопроходцами-пионерами темного леса, но вскоре вы узнаете, как много именитых людей приезжает к нам в гости. Да, имеется также хороший радиоприемник, однако, боюсь, не настолько хороший, чтобы ловить испанские радиостанции…»
