В город они въехали под вечер, когда под кронами деревьев ка бульварах Прадо и Реколетос столики кафе, все до единого, оказались заняты. Недавно прошла гроза, воздух был чист, листва блестела, в мокрых камнях брусчатки сверкали трамвайные рельсы. Клонящееся к закату солнце заливало широкую улицу Алькала мерцающим золотисто-лиловым светом, пронзая косыми лучами стекла верхних этажей. Игнасио Абель распрощался с Мигелем Гомесом во дворе альянса, разочаровав своего крестника краткостью процедуры. Он умирал от голода, усталости и жажды, однако резво, через ступеньку, взбежал по дворцовой лестнице, намереваясь отыскать секретаршу Бергамина, но то и дело встречал по дороге парней и девушек в хорошо отглаженной форме милиционеров или в костюмах прошлых времен. Из большого зала, заходить куда на этот раз он не стал, доносился праздничный гвалт и энергичные звуки пасодобля, сопровождаемые звоном тарелок и визгом саксофона и трубы. Он уже подошел к псевдоренессансной двери кабинета Бергамина, когда оттуда вышел поэт Альберти, облаченный в костюм объездчика лошадей: красный камзол с золотыми галунами, белые лосины, высокие сапоги, в руках — пухлая папка с типографскими гранками. Взглянув на Игнасио Абеля светлыми глазами, он небрежно кивнул, то ли здороваясь, то ли давая понять, что его узнал. В маленькой приемной перед кабинетом секретарша Бергамина что-то печатала на машинке под диктовку высокого мужчины, стоявшего у нее за спиной. Краем глаза Игнасио Абель заметил, что тот, увидев посетителя, убрал руку, только что лежавшую на плече секретарши или совсем рядом, на спинке стула. По взгляду Марианы Риос Игнасио Абель тотчас же догадался: она скажет, что профессор Россман погиб. Прекратив печатать, она открыла ящик стола, пошарила там и протянула ему запечатанный конверт. Сказала, что профессора Россмана он найдет в морге Главного управления безопасности на улице Виктора Гюго. Он вышел из дворца Эредия-Спинола, оставив позади освещенные, распахнутые настежь балконы и танцевальную музыку, и разодрал конверт, надеясь прочесть его содержимое в свете уличного фонаря. Внутри — официальный юридический акт, исполненный изящным каллиграфическим почерком с разными завитушками, который удостоверял обнаружение тела мужчины, умершего от огнестрельных ран, нанесенных неизвестным злоумышленником или злоумышленниками, и имеющего при себе документ, удостоверяющий личность: читательский билет Национальной библиотеки на имя дона Карлоса Луиса Россмана. На столе морга профессор Россман лежал без очков, но с войлочной тапкой на одной ноге: от падения ее удержала резинка на подъеме правой ступни. Один глаз открыт, второй почти полностью закрыт, лицо повернуто в сторону, верхняя губа поднялась, обнажив десну с неровными редкими зубами, что придавало лицу мертвеца жуткое выражение то ли застывшей улыбки, то ли внезапного удивления. Голод и крайняя усталость в сочетании с нарастающим безумием происходящего избавили Игнасио Абеля от мыслей и чувств. По лабиринту узких улочек, окружавших Главное управление безопасности, он направился к Гран-Виа, в пансион, где сеньорита Россман провела еще один день в ожидании его звонка. Стеклянные плафоны фонарей, выкрашенные синим на случай ночных бомбежек, подсвечивали углы странным болезненным светом театральных декораций. Милицейский патруль на площади Васкеса де Мелья потребовал от него предъявить документы, к тому моменту он уже мог различать только блестящие стволы их ружей и огоньки сигарет. Из полуоткрытой двери лился тускло-красный свет, доносились чьи-то голоса, звуки шарманки, запахи дезинфицирующих и дезодорирующих средств публичного дома. Что он скажет сеньорите Россман, что сможет сделать, кроме как просто молча встать на пороге комнаты, такой тесной, что отец ее отправлялся гулять или часами сидел в кафе, давая дочери возможность хоть немного побыть одной, чтобы она смогла спокойно поплакать о своем возлюбленном, бесследно исчезнувшем в Москве, или предаться угрызениям совести из-за утраты веры в коммунизм. Однако сеньориты Россман в пансионе не оказалось, хозяйка же на его вопрос сообщила, что та уже несколько дней не появлялась и что о ней приходили спрашивать из той конторы, в которой та работает, в «Телефонике», и что она, хозяйка, сказала им, что ничего не знает и что у нее и так забот полон рот, чтобы еще беспокоиться о том, что там делают или чего не делают ее постояльцы: может, немка эта вообще сбежала, чтобы не заплатить за месяц проживания, и если та через пару дней не объявится, то она лично, разумеется с глубоким сожалением, будет вынуждена изъять у жилички какую-нибудь ценную вещь, чтобы возместить потери, хотя, впрочем, у той в комнате всего-то и есть что чемодан на шкафу. Игнасио Абель уже вышел из пансиона, но вслед ему продолжали нестись жалобные и наглые причитания хозяйки. Время от времени о сеньорите Россман он вспоминал; звонит телефон — он думает, что это она, однако еще раньше, чем умолкнет телефон, он понимает, что это лишь сон. До своего отъезда из Мадрида он еще несколько раз звонил в отдел цензурирования прессы в «Телефонике», и если сначала ему говорили, что сеньорита Россман заболела или не явилась на работу без уважительной причины, то потом кто-то сухо ответил, что в отделе нет сотрудника с такой фамилией. Больше он туда не звонил.
