Откуда-то издалека доносится шум проходящего поезда: тот неспешно пыхтит, поднимаясь, по-видимому, на высокий берег Гудзона, и отчаянно сигналит, и получается звук, похожий на сирену парохода, как это свойственно в Америке поездам. Склонившееся к закату солнце отражается в стеклах вагонных окон, бликуя на носу паровоза — скругленном, как у самолета. Ему не верится, что сам он не едет ни в этом, ни в каком-то другом поезде, что он никуда не торопится, что не боится опоздать с пересадкой на что-нибудь еще. Позже он к этим звукам привыкнет и благодарно будет слушать по ночам шум поездов, громыхающих долго, порой в течение нескольких минут, шум длинных товарняков с разных концов континента, которые самим далеким перестуком своих колес рождают представление о бескрайности преодоленных ими пространств. Как странно не ждать теперь никаких потрясений, не чувствовать себя потерянным, не забывать о том, кто ты есть. Когда Стивенс, несколько забегая вперед и желая сделать ему комплимент, заговорил по дороге о его проектах и статьях, опубликованных в международных архитектурных журналах, он решил, что речь идет о ком-то другом. Столько лет учебы, работы, амбиций, тщеславия — все стало ничем в его пустых в ту минуту руках, руках с грязными ногтями в обрамлении затертых манжет рубашки, не менянной несколько дней; однажды утром в Нью-Йорке, утомившись от долгой прогулки, он присел на освещенную солнцем скамейку на Юнион-сквер, чтобы дать отдых ногам, и подумал, что никто бы, пожалуй, не отличил его от множества других — одиноких и пристойно бедных мужчин, которые просматривают здесь газетные страницы с объявлениями о вакансиях или, по возможности незаметно, роются в урнах (он поднял глаза: легкий октябрьский ветерок раскачивал транспарант между двумя фонарями: SUPPORT THE STRUGGLE OF THE SPANISH PEOPLE AGAINST THE FASCIST AGGRESSION[51]).
