Абель осматривает комнату, мало-помалу к ней приноравливаясь, а за стенами дома тем временем совсем стемнело — наступила ночь, и к стуку дятла добавилось размеренное уханье совы. Вот высокая кровать: изголовье из гладкого дерева, мягкие белые подушки, белое покрывало, на которое он положит пока еще не открытый чемодан с металлическими уголками, сильно потершимися от бесконечных перемещений за бесконечно долгое время. Он потрогал матрас — рука словно погрузилась в глубокие воды, тихие и покойные. Вернулось почти позабытое наслаждение от накрахмаленною постельного белья, благоухающих простыней, теплоты обычных домашних вещей. Коснувшись наволочки, он замечает, как грязны его ногти. Как все быстро исчезает — все что угодно, — распадается, забывается. Что бы он почувствовал, окажись сейчас здесь, в этой комнате, Джудит Белый? Джудит, которая, быть может, именно в эту минуту пребывает в некой точке этого континента, покрытого густыми лесами, что колышутся за окном (тем вечером он вернулся на Юнион-сквер к началу митинга: толпа людей сгрудилась вокруг трибуны с флагами Америки, красными полотнищами и знаменами Республики; он пробирался сквозь толпу, заглядывая в лица людей, прислушиваясь к словам из громкоговорителей, хоть и не все понимал, к извечным, таким знакомым, призывам бравурных гимнов). Как бы носились по всему дому, осматривая его, дети — Мигель и Лита, взбегали бы наперегонки по лестницам, выскакивали на улицу, в лес, чтобы еще проще было вообразить себя героями романов Фенимора Купера, персонажами кинофильмов, где солдаты в мундирах и треуголках противостоят краснокожим с томагавками, с жесткими гребнями на головах и раскрашенными лицами. Перед окном — лакированный письменный стол, широкий и прочный. Стоило зажечь латунную настольную лампу с зеленым плафоном, как темнота за окном немедленно превратилась в зеркало, в котором он неожиданно увидел свое фрагментарно подсвеченное лицо на фоне просторной комнаты. Кто видел тебя прежде и кто видит теперь? Кто узнал бы, увидев в эту секунду? Лицо с тенью жесткой щетины, темная полоска по краю воротничка рубашки, кое-как завязанный галстук. Лицо, представшее взглядам ван Дорена и Стивенса, лицо, отражение которого он сам увидел в их глазах, подернутых завесой вежливости и несколько церемонной, преувеличенной в случае Стивенса, сердечности. Он все еще не отдался отдыху, не открыл чемодан, не поднял его с пола. Издалека доносится шум поезда, долго-долго проходящего мимо: промеж деревьев мелькают светящиеся окна вагонов, свет их отражен в мощном, как море, течении реки. В Мадриде стемнело уже несколько часов назад, но до рассвета еще далеко. В дали и тьме, подобно шуму проходящего поезда, не затихают грохот и вибрация битвы. «Rebel Forces Expected to Further Tight their Grip over Loyalist Capital»[54], — прочел он вчера или позавчера в газете. Стоя возле окна, Игнасио Абель опустошает карманы, выгружая из них накопившийся за долгое путешествие сор, выкладывая на стол содержимое: билеты на поезд, гостиничные счета, французские и испанские монеты, американские центы, чеки из нью-йоркских ресторанов-автоматов, огрызки карандашей, телеграмму от Стивенса, присланную в гостиницу на четвертый день его пребывания, когда он уже начал думать, что скоро его выселят за неуплату, пару банкнот по одному франку, еще одну, очень мятую, достоинством в пять песет, и несколько долларов — вот и все его состояние на данный момент. Давным-давно позабытые предметы, археологические останки канувшей во мрак времен эпохи: ключи от мадридской квартиры, такие знакомые и теперь совершенно никчемные, два билета в кино на вечерний сеанс на дату начала июня, письмо, которое он несколько раз хотел порвать, но сохранил:
