Проснулся он от какого-то металлического звука: то ли стука молотка, то ли звяканья разводного ключа — и свиста пара. За доли секунды его сознание — оно уже насторожилось, но включилось не полностью — последовательно перебирает и отбрасывает версии того, где он находится: то ли это спальня в Мадриде, то ли крошечная каюта на судне, где частенько слышался звон металла и клокотание пара, то ли номер отеля в Нью-Йорке, то ли гостиничный номер в Париже. Оказалось, что это о начале своей работы возвещала вибрацией труб старомодная отопительная система дома. Он помнит, что во сне ему слышались голоса, но те растаяли прежде, чем он успел их узнать. Один из голосов сквозь шум толпы повторял его имя, нашептывая прямо в ухо; другой просил о помощи из-за закрытой двери. Игнасио, ради самого тебе дорогого, открой мне. Но вот о том, как он лег, воспоминания отсутствуют: постель не расстелил, даже не разулся, только кое-как укрылся плащом, словно устраиваясь подремать на скамье в вокзальном зале ожидания. Свое тело он ощущает, но как будто со стороны. Он знает, что, если захочет, сможет переместить любую руку — сейчас обе они сложены на груди, — что сможет шире раскрыть глаза, поднять веки или же вновь их закрыть или подобрать под себя ногу, но ничего из этого он не делает, и его пассивность есть способ отстранения от собственного тела, некое дистанцирование от него, как будто нервные связи между его мозгом и мышцами оказались на время разомкнуты. Не то чтобы он лишился чувствительности, как это бывает, когда от неудобной позы затекает нога или рука. Он вполне осознает, что тело его лежит на мягкой постели, он чувствует тепло сложенной одна поверх другой рук и даже ощущает практически невесомое давление век на глазные яблоки. Тело его обладает весом, но тем не менее парит, опираясь на пуховую перину, плотную и невесомую одновременно. Давит тело, но не сознание, не течение мыслей, не восприятие окружающего. В одну из тех секунд, когда он спал, а ночь понемногу сгущалась, клюв дятла перестал стучать по дереву, однако совиное уханье еще не смолкло, хоть и звучит теперь все реже, перемежаясь все более долгими интервалами, заполненными тишиной. Не такова ли смерть, когда сердце уже остановилось, но в мозгу, как говорят, остаются последние проблески сознания: когда пуля только что вошла в грудь или отрезанная миг назад голова падает в корзину гильотины? Вот бы хотя бы в последний свой миг удостоился подобной милости профессор Россман, когда он упал на спину, и его руки и ноги раскинулись на широкой груди земли, уже за пределами страха и боли, под летним небом, начинавшим, верно, уже светлеть, только вряд ли он это увидел, поскольку очки у него отобрали или же те попросту потерялись. Тяжесть ног в ботинках, так и не снятых, ног, что отекли от неподвижности в тесной обуви и ноют от этого еще больше, как будто сохраняя в обеих ступнях частичку скапливавшейся с каждым шагом усталости, нескольких миллионов шагов долгой-предолгой дороги, да и более ранних шагов, тех, что он прошел за последние месяцы в Мадриде, оставшись без машины; подошвы ботинок стерлись от бесконечного хождения пешком, от трения о камни брусчатки и плиты тротуаров, о землю пустырей на окраинах города, пачкаясь в пыли, а порой и в не просохшей еще крови трупов (когда-то он садился на кровать, и Джудит, опустившись перед ним на колени, сии мала с него ботинки: медленно, методично развязывала шнурки, освобождала сначала одну ногу, потом другую, стягивала носки, разминала сильными пальцами измученные ступни, Он чувствует, как воздух вдыхается через ноздри и мгновение спустя выходит из них, согревшись до температуры тела. В другом, отличном от дыхания ритме, но точно так же неподвластном его воле, сокращается и расширяется в груди сердце: удары его отзываются эхом в подушке, кровь волнами приливает к ушам, пульсирует в висках, давит на череп, не превращаясь, однако, в головную боль.
