Он был просто пассажиром второго класса, одним из многих, еще сравнительно хорошо одетым, хотя то, что он путешествовал всего лишь с небольшим чемоданом, казалось несколько необычным. Можно ли считать респектабельным человека, который едет так далеко настолько налегке? «Сколькими документами вы бы ни запаслись, все равно можете столкнуться с проблемами на границе, — предупредил его Негрин накануне отъезда с печально-саркастическим выражением лица, опухшего от усталости и недостатка сна, — так что багажа лучше брать поменьше, а то вдруг придется перебираться во Францию через горы. Вы же знаете, что в нашей стране ни на что уже полагаться нельзя». По мере того как корабль отходил от пристани, шрамы войны оставались позади, и зловоние Европы, хотя бы временно, рассеивалось в памяти под воздействием чувства облегчения от отъезда, как надпись, что расползается от воды, оставляя лишь нечеткие пятна на белой бумаге. Война была очень близко — на границе с Францией, в парижских кафе и дешевых отелях, где собирались испанцы, словно больные, объединенные позорной заразой, которая, быть может, казалась им менее ужасающей оттого, что поразила их всех. Испанцы, бежавшие оттуда и отсюда, проездом неизвестно куда, или находящиеся в Париже более или менее официально с сомнительными миссиями, в некоторых случаях позволявшими им распоряжаться невероятными суммами денег — они шли на покупку оружия и на то, чтобы в газетах публиковались материалы в поддержку Республики, — теснились вокруг радиоприемника в стремлении расшифровать сводку новостей, в которой слышались имена испанских политиков или населенных пунктов, ждали выхода вечерних газет, где в заголовках на первой странице почти никогда не появлялось слово «Мадрид». Они бурно дискутировали, ударяя гула ками по мраморным столикам и яростно жестикулируя ж клубах сигаретного ды ма, игнорируя город, где находились, словно сидели в кафе на улице Алькала или Пуэрта дель-Соль, словно их внимание не привлекало то, что было прямо перед глазами, — процветающий город, сверкающий, без страха, где не существовало войны, которой они были одержимы, где сами они были никем, какие-то иностранцы, так похожие на других, только говорят громче, волосы у них чернее, лица темнее, а голоса более хриплые, шероховато-гортанные, как у носителей какого-нибудь балканского языка. В те два дня и две ночи, что ему пришлось провести в парижской гостинице в ожидании подтверждения транзитной визы и билета в Америку, Игнасио Абель делал все возможное, чтобы не встретить никого знакомого. Ему говорили, что в Париже сейчас Бергамин, с какой-то смутной культурной миссией, которой, вероятно, он прикрывается, чтобы покупать оружие или набирать иностранных волонтеров. Бергамину вечно требовалось быть вовлеченным в какую-нибудь тайну. Но он, наверное, жил в отеле категорией повыше. В том же, где остановился Игнасио Абель и где его не покидало стойкое чувство глубокого неудовольствия, жили в основном проститутки и иностранцы — разномастные отбросы Европы, среди которых испанцы сохраняли свои шумные национальные особенности, такие своеобразные и в то же время, хоть они этого еще не замечали, уже похожие на других — на тех, кто покинул свои страны раньше, и тех, у кого уже не было страны, куда можно вернуться, на людей без родины с нансеновскими паспортами Лиги Наций, кому во Франции оставаться было запрещено, но кого и ни одна другая страна не принимала: немецкие евреи, румыны, венгры, итальянцы-антифашисты, русские, вяло смирившиеся со своим изгнанничеством или яростно спорящие между собой о родине, становящейся все более фантасмагорической, каждый со своим языком и своей особой манерой плохо говорить по-французски, но объединенные одинаковой аурой, которую им придавало иностранное происхождение, неясность с документами, ожидание их оформления, которое все откладывалось, грубой неприязнью отельных служащих и насилием полицейских досмотров. Имея на руках паспорт в полном порядке, американскую визу и билет на пароход «Манхэттен», Игнасио Абель избежал даже тени неприятного родства с этими блуждающими душами, с которыми он пересекался в узком коридоре по дороге в уборную и чьи голоса слышал, когда они стонали и перешептывались на своих языках, одинаково чужих ему, за тонкими стенками своих номеров. Среди них мог бы быть профессор Россман, если бы после возвращения из Москвы весной 1935 года он остался с дочерью в Париже, а не стал пытать счастья в испанском посольстве, сотрудники которого, занимавшиеся видами на жительство, показались ему более благодушными, склонными договариваться за деньги или менее придирчивыми, чем их французские коллеги. За эти дни в Париже Игнасио Абелю несколько раз мерещилась вдалеке фигура профессора Россмана с большим черным портфелем под мышкой или под руку с дочерью, она выше его ростом, — словно он продолжал жить в каком-то параллельном существовании, не отмененном тем, другим, что привело его в Мадрид, к нищете бродяги, постепенной потери достоинства, а потом — в морг. Если бы профессор Россман остался в Париже, он бы жил сейчас в одной из этих гостиниц, ходил бы по посольствам и консульствам с упорством и кротостью, всегда улыбаясь и снимая шляпу, наклонялся бы к окошкам, ждал бы визу в Соединенные Штаты, Кубу или какую-нибудь страну Южной Америки, делая вид, что не понимает, когда какой-нибудь служащий или лавочник за спиной называл его sale boche, sale meteque[9].
