Ночь времен полностью

Она стоит перед ним, освещенная керосиновой лампой, которую он держит в левой руке. Правой он открывал дверь, а когда та распахнулась, в лицо ему ударил свежий лесной воздух и свет фар автомобиля с работающим двигателем у нее за спиной. Автомобиль остановился прямо перед ступенями лестницы и двумя колоннами по фасаду. Игнасио Абель не слышал ни приближавшегося звука мотора, ни первых ударов Джудит в дверь. Она возникла перед ним почти внезапно, в проблеске мгновения, одним махом отменившего бесконечность ее отсутствия, почти не оставив времени ни для надежды, ни для опасения разочароваться: только изумление, охватившее его пару секунд назад, когда он услышал стук в дверь, гулко разносящийся внутри дома, когда инстинктивно вспыхнула тревога, даже сомнение — открывать или нет и явилось чувство опасности, подогреваемое еще и потерей связи с реальностью от выпитого вина. Кто может явиться в такую ночь на порог уединенного дома на опушке леса и так настойчиво стучать в дверь (ты ведь уже не в Мадриде — стук в дверь посреди ночи не должен представлять опасности). И вот он глядит на нее и молчит, они оба молчат; стоят, ни слова не говоря, а двигатель продолжает фырчать, и тихо елозят по стеклу работающие дворники, хотя дождь уже кончился. Лампа высвечивает скулы, блестят глаза, вспыхивают искорки во влажных волосах. Теперь у нее другая прическа: стрижка короче, волосы зачесаны не назад, а разделены на косой пробор, одна прядь падает на лицо, и она отбрасывает ее таким знакомым жестом, машинально, будто только для того, чтобы подтвердить, что это и вправду она — Джудит Белый, узнаваемая и вместе с тем незнакомая, возникшая неожиданно, изменившаяся за считаные, всего ничего, месяцы — чуть больше трех, но кажется, что за это время прожито несколько жизней, и жизней недобрых, о которых он ничего не знает, тех месяцев, что сам он провел в одиночестве с того самого момента, когда она простилась с ним в кафе, которое в памяти его со временем затянулось мрачной пеленой, стало концом всего, предвестником катастрофы. Не двигаясь, не сходя с места, они глядят друг на друга, руки обоих совершенно бесполезны или неловки: в его левой — керосиновая лампа, правая по-прежнему лежит на дверной ручке, и ведь это те самые руки, что раньше так ловко ныряли ей под одежду, а нерешительные пальцы Джудит теребят челку, откидывая ее со лба, как будто подстриглась она совсем недавно и еще не успела привыкнуть к новой прическе, она словно глядит в зеркало, желая убедиться, что новая стрижка ей к лицу. Он переводит взгляд на машину, в которой по-прежнему работает двигатель и горят фары, и внезапно сердце его сжимает страх, что там кто-то сидит, что там мужчина — они приехали вдвоем, и в любой момент он может нажать на клаксон, торопя ее. «Я уж подумала, что здесь никого нет, — произносит Джудит. — Света не было». Она сказала это по-испански. В голосе ее, чуть более низком, чем в его памяти, американский акцент слышится сильнее. Я уж подумала, что здесь никого нет; как же долго тосковал он по этому голосу, по этим складывающим слова губам, будучи не в силах вызвать его в памяти, обманываясь бессчетное количество раз, когда ему казалось, что он слышит ее голос, зовущий его по имени, в уличном шуме, в толчее вокзала, за миг до пробуждения — прямо в ухо. Он хочет сделать к ней шаг или только снимает правую руку с дверной ручки, но замечает, что Джудит едва уловимым движением отклоняется назад. Он боится, что стоит ему чуть шевельнуться или хоть что-то сказать, как он ее потеряет; боится, что она сейчас развернется, сядет в машину и растворится в ночи, канет в лесу так же, как оттуда возникла, что она исчезнет вместе с не таким уж невероятным незнакомцем, что сидит сейчас за рулем и наблюдает за ними, освещенными светом фар. Джудит как будто порывается повернуться, однако остается неподвижной, глядит на него, и уголки ее рта ползут вверх в зарождающейся улыбке. В неярком и близком свете керосиновой лампы лицо ее кажется незнакомым — коротко остриженные волосы делают ее черты резче: крупный рот, треугольник скул и подбородка, линия нижней челюсти. Игнасио Абель не решается шевельнуть рукой, которой ему так хочется ласково провести по ее лицу, но и взгляд способен передать подушечкам его пальцев ощущение ее кожи. Джудит махнет в сторону авто рукой, а когда вновь заговорит, на этот раз по-английски, то ему станет ясно, что он не так ее понял: «I’d better turn it off»[82].