Несколько часов колесила она по узким проселочным дорогам, заблудилась, не сразу смогла найти Райнберг и кампус Бертон-колледжа, а потом — лесную дорогу к гостевому дому. Дождь, хлеставший все яростней, не давал разглядеть ни дорожные указатели, ни развилки, и не у кого было спросить. Она уж решила, что совсем потерялась, когда второй раз проехала мимо дома с упавшим деревом в фокусе горящих фар и с мигалками скорой помощи и пожарной машины вокруг. Остановилась спросить; пожарный показал ей дорогу, отирая залитое дождем лицо и энергичными жестами поторапливая поскорее отправиться в путь. Она не должна была приезжать и все же приехала. Дождь припустил сильнее, и она отлично понимала, что гораздо благоразумнее будет бросить колесить по этим незнакомым проселкам, и дала себе обещание остановиться на ближайшей бензоколонке или если на глаза попадется мигающая красным вывеска первого попавшегося ресторана или мотеля. Хотелось есть и пить, она боялась сбиться с дороги или ослепнуть от встречного света фар какого-нибудь лихача, очень хотелось в туалет. Но когда сквозь ночную тьму и потоки дождя ей наконец удавалось различить огни бензоколонки, она бросала взгляд на стрелку указателя уровня топлива и проезжала мимо, обещая самой себе, что в следующий раз обязательно остановится, или не обещала и этого, а просто откидывалась на спинку, чтобы подутихла боль в уставшей спине, и сильнее жала на педаль газа, словно прервалась связь между ее волей и действием, между мыслями и ее руками, что крепко держали руль, и правой ногой, не желающей перемещаться с педали газа на педаль тормоза. В первой половине пути, при свете дня, у нее еще не было нужды глушить голос совести: двигаясь в направлении Нью-Йорка, она могла уверять себя, что едет совсем не к нему. Из Колледжа Уэллсли она отправилась в Нью-Йорк, а вовсе не для того, чтобы в один прекрасный момент съехать на проселочную дорогу и проследовать по маршруту, который перед отъездом подробно изучила по карте, хотя и как бы на всякий пожарный случай, отделив свою волю от собственных действий или по меньшей мере на время ее отключив, прежде чем разложить на столе карту и наметить карандашиком маршрут, которым следует воспользоваться, если она решит-таки поехать в Бертон-колледж: маршрут практически столь же призрачный, как и те, которые старшеклассницей она прокладывала по картам Европы, мечтая о будущих путешествиях. То, что конечной целью поездки станет Нью-Йорк, сомнению не подлежало. Именно твердость принятого решения и позволила ей сделать себе уступку в виде потенциального отклонения от прямого пути к намеченной цели, поскольку отклонение это ничем не угрожало конечной цели, разве что отсрочив на несколько часов прибытие. В жизни ее уже бывали ситуации, о которых она точно знала, что повторения их не допустит: она никогда не вернется к мужу, никогда не позволит увлечь себя в пучину эгоизма другого мужчины и никогда больше не опустится до роли любовницы женатого мужчины. Ее представления о морали и принципы стояли у нее выше собственных порывов и воспоминаний, которые она и не собиралась вымарывать из своей памяти, и принципы эти должны были оказаться тем более прочными, коль скоро напрямую соотносились с ее гордостью эмансипированной женщины. А поскольку она уверена в самой себе и в избранной стезе, то ничем не рискует, если в последний момент, увидев указатель на Райнберг, свернет с шоссе и поедет по маршруту, который, хоть и непреднамеренно, был выучен по карте наизусть и в любом случае представлял собой не изменение направления, а лишь небольшой крюк. Беззаботное время грез и путешествий в поисках смутно представляемого европейского образования, из сегодняшнего дня видевшегося ей слишком похожим на судьбу героини романа, окончательно ушло в прошлое. Оставшиеся доллары из сбережений матери ушли на обратный билет в Америку. Она успела застать мать в живых и была рядом с ней последние недели болезни, пожиравшей ее в те месяцы, когда Джудит писала матери из Мадрида реже прежнего, ослепленная любовью и чувствовавшая себя крайне неловко из-за необходимости оставлять лакуны, мало чем отличавшиеся от вранья и мошенничества. Невозможно жить в другой стране и говорить на другом языке, не погрузившись в мир вымысла, из которого рано или поздно придется выйти, если, конечно же, внезапно ты не проснешься обладательницей неограниченного состояния героини Генри Джеймса. Деньги, болезнь и смерть оказались весьма эффективными проводниками в реальную жизнь. Европа предстала перед ней не заколдованным пространством романных грез и мечтаний, не воплощенными в жизнь декорациями для поисков призвания, а территорией, медленно погружающейся во мрак, где множились армии и толпы фанатиков на улицах, увешанных транспарантами с агрессивными призывами. Суровые жизненные обстоятельства человека, вынужденного зарабатывать на кусок хлеба, не позволяют бесконечно гоняться за призраком призвания, никак не обретающим четких контуров. То, за чем она приехала в Европу и что, казалось, вот-вот явится ей во время истовых одиноких прогулок по Мадриду, пришлось отложить; отпечатанные на машинке страницы и тетради с заметками, исписанные стремительным почерком, так и остались в чемодане, который она не спешила открыть; если ее надежды на талант не безосновательны, то возвращение к реальности не сможет причинить вреда: напротив, это сделает ее сильнее, закалит силой отказа, дисциплиной терпения. Все, что с этого момента станет она делать, должно будет отличаться надежностью необходимого, рационального решения, чего-то неизбежного. Рядом с картой автомобильных дорог на письменном столе в ее маленьком кабинете при кафедре испанского языка, который она занимала меньше двух месяцев и собралась покинуть — но вовсе не с бухты-барахты, а в результате долгого и скрупулезного обдумывания, — лежала открытка от Филиппа ван Дорена с изображением гостевого дома Бертон-колледжа в пастельных тонах: две белые колонны и неоклассический портик на темнозеленом фоне леса под бледно-голубым и розовым закатным небом. Дом оказался вовсе не таким большим, когда наконец-то предстал перед ней в свете фар в конце размокшей грунтовой дороги, где колеса пробуксовывали, а низкие ветви хлестали по стеклам и крыше машины. Дождевые капли падали редко, но выключить дворники она позабыла. Не увидев в доме ни единого огонька, она на мгновение почувствовала смешанное с облегчением разочарование. Если в доме никого не будет, у нее появится шанс не дойти до самого края собственной безответственности. Буря, к счастью, ушла, так что она сможет отправиться прямиком в Нью-Йорк, где окажется вне опасности, где равным образом будет избавлена и от раскаяния, и от искушения, а чувство собственного достоинства уж точно не пострадает. К тому же никто не узнает, что она уже там, и у нее будет время тщательно, не оставляя ни малейшего следа, вымарать из памяти последние часы, как будто их и не было, как будто она и не останавливалась на лесной опушке перед этим домом, из окон которого никто ее и не видел. Ничего страшного в том, что сделаешь пару шагов, хромая, если этот недуг исчезнет, не оставив следов. Глядя в зеркало заднего вида, она подкрасила губы, поправила прическу. Потом резко дернули на себя рычаг ручного тормоза и вышла из машины, позабыв заглушить двигатель. Желтый конус фар освещал каменные ступени и вытягивал ее тень, припечатав ее к входной двери раньше, чем туда добрела сама Джудит: суставы от долгого сидения ноют, губы чуть приоткрыты, дышит она ровно, но с чувством, будто бы не совсем здесь, будто бы видит себя во сне и точно знает, что это сон наяву. Света в доме не было, но она решила позвонить. Именно потому, что она, не совершая предательства по отношению к себе самой, может позволить себе действия, не влекущие никаких последствий. Она тянет на себя кольцо старомодного звонка, но звона не слышно. Рядом кнопка электрического звонка, она нажимает и на нее, и опять — ничего. Постучала по двери, но толстая древесина гасит стук. Постояв в тишине, она сжала руку в кулак и, собравшись постучать еще раз, вдруг остановилась. В этот миг она заметила тоненькую светлую полоску под дверью, всего лишь намек на свет. И замерла, вытянувшись в струнку: ноздри быстро втягивают влажный воздух, пахнущий мокрой листвой и землей, пальцы поднятой руки медленно разжимаются.
