Больше всего в облике Игнасио Абеля ее поразили его темный костюм — европейский и старомодный — и худоба. Может, из-за керосиновой лампы, неяркий свет которой подчеркивал провалы глаз, делая их намного глубже, чем она помнила. Каждый из них пытается сделать какой-нибудь жест, но в другом эти попытки отзываются неуловимым для глаза отступлением. Не то чтобы шагом назад, скорее еле уловимым движением, едва ли чем-то большим, чем расширившийся зрачок, подрагивание века. Как странно, что когда-то она всем телом доверилась стоящему перед ней незнакомцу — иностранцу средних лет, мимо которого, не оглянувшись, запросто могла бы пройти на мадридской улице далекой Испании. Рука Джудит, так и не стукнув в дверь, разжимается и пропускает сквозь пальцы челку, отбрасывая ее с правой половины лица. Этот непроизвольный жест — настолько же она сама, как и зарождающаяся в уголках рта улыбка или размашистая подпись под письмом. Они разучились двигаться один подле другого, не могут подобрать естественную интонацию. Ничто не исчезает так быстро, как телесная близость. Пропасть, открывшаяся между ними в том мадридском кафе, где они встретились в последний раз, проблеском клинка между двух тел в неизменном виде оказалась перенесена на порог этого дома.
