— Что угодно. Все, что могу. Могу сесть за руль машины скорой помощи, могу помогать в госпитале. Я говорю на французском, на идише и довольно неплохо по-русски, не говоря уже об английском и испанском. Могу переводить. Кто-то ведь должен помогать добровольцам объясняться с испанцами. Ты вот говоришь, что ты не храбрец и не революционер, но и я ведь тоже. Ты говоришь, что тебе по душе создавать, делать что-то очень хорошо, но это как раз то, чего хочу и я. И я вовсе не собираюсь произносить абстрактные слова, что так тебя раздражают. Я не собираюсь ни с кем дискутировать о политике. Со времени моего замужества меня просто ужасают все эти ожесточенные споры о Сталине и Троцком, о кулаках и пятилетних планах, о мировой революции и построении социализма в одной отдельно взятой стране. Я хочу работать на благо Испанской Республики. Хочу хорошо переводить или настолько быстро, насколько это возможно, доставлять на скорой раненых, не причиняя им, по возможности, лишних страданий. Хочу оказаться в Мадриде, как и год назад, в это же время.
— Того Мадрида уже нет.
— Не мог же он начисто исчезнуть за такое короткое время! Приедешь — не узнаешь.
— Предпочитаю убедиться в этом сама.
— Останься со мной. Если ты сейчас уедешь — знаю: мне тебя больше никогда не увидеть.
— Но ты ведь и так не мог быть уверен, что меня увидишь. Ничего со мной в Испании не случится.
— Даже если и не случится. Если ты уйдешь сейчас, то уже не вернешься. Подумай, как огромен мир, как невероятно трудно встретиться в нем двоим. Если нам с тобой повезло дважды, еще одного раза уже не будет. Ты же не просто так приехала сегодня ночью.
— Я заехала только проститься.
— Могла бы этого не делать.
— Мне было по пути.
— Это неправда. Тебе пришлось сделать изрядный крюк. Я видел карту.
— Мне нужно ехать.
— Останься хотя бы на ночь. Больше я тебя ни о чем не прошу.
— Я уже не твоя любовница.
— Но я не прошу тебя спать со мной. Единственное, о чем я прошу, так это не ехать в ночь. Тебе же всяко придется где-нибудь спать.
— Чего ты от меня хочешь?
— Хочу, чтобы мы еще поговорили. Ты вот сейчас со мной, а я до сих пор не могу в это поверить. Я столько раз представлял, как мы с тобой встретимся и будем разговаривать: будем говорить и говорить, не умолкая. Я без конца прокручивал в голове, что скажу тебе, когда снова тебя увижу, что расскажу обо всем, о чем должен тебе рассказать. Думать для меня и значило говорить с тобой. В тот миг, когда я что-то видел или со мной что-то случалось, я тут же тебе об этом рассказывал. Не знаю, сколько писем написал я тебе мысленно в те три месяца в Мадриде, да и в дороге. И на борту корабля, идущего в Нью-Йорк. Там, в конце причала, была целая толпа встречающих, и мне два-три раза казалось, что я видел твое лицо. Я слышал твой голос — он звал меня.
