Она вышла из дома и через несколько минут вернулась с чемоданом — тот выглядел слишком легким для длительного путешествия, которое ей предстояло. Не было ее долго. Игнасио Абель чутко прислушивался, опасаясь услышать звук мотора. Но слышался только мелкий дождичек: он бился в стекла, стекал по цинковым водосточным трубам, постукивал по шиферу крыши, по стеклянному потолку заброшенной оранжереи за домом. Джудит села за руль и смотрит теперь на капли, что стекают по лобовому стеклу и размывают очертания крыльца и входной двери, которую она, выходя из дома, оставила приоткрытой. Обе ее руки лежат на руле, затылок упирается в спинку сиденья — во всем ее облике сквозит усталость. Она знает, с каким нетерпением ждет он ее в этом большом, окутанном тенями доме: все так же сидит за столом в библиотеке, свеча почти догорела, исхудавшее лицо озарено пляшущими языками огня в камине. Она знает об этом с уверенностью ясновидящей. Видит длинные руки с выступающими костяшками на столе, те самые руки, которые ни разу не двинулись ей навстречу, не совершили ни единой попытки дотронуться до нее. Она думает, что если останется, то прежде всего потому, что ей не хватает духу пуститься в путь и провести за рулем еще два часа, что ей неприятна сама мысль приехать так поздно в Нью-Йорк, где придется искать номер в какой-нибудь дешевой гостинице. Он наверняка думает, что она долго не возвращается, но продолжает сидеть неподвижно, сдавшись на милость судьбы и напряженно прислушиваясь, с очень прямой спиной у стола библиотеки, такой жалкий в этом костюме со ставшими для него слишком широкими плечами. Он и ждет ее, и не ждет. Его прежнее беспокойство заменила погруженность в себя, в которой есть что-то от физической неопрятности. В глазах его, провожавших ее до самых дверей, в равных долях были смешаны тоска и покорность. Но вдруг что-то произошло. Холл и несколько окон в доме наполнились ярким светом. Джудит возвращается с почти невесомым чемоданом в руке, на ее лице и волосах сверкают капли дождя. Она знает, что он прислушивается к ее приближающимся шагам, к хлопку входной двери. Холл теперь трудно узнать, он кажется намного больше. Электрический свет отражается в начищенном паркетном полу, бликует на перилах лестницы. Но коридор, ведущий в библиотеку, остался в темноте. Джудит толкает дверь, из-за которой слышатся звуки радио, звучат фрагменты музыки, голоса. Игнасио Абель сидит перед приемником, лицо его озарено слабым свечением шкалы. Он поворачивает ручку из слоновой кости, и поочередно прорываются то танцевальная музыка, то рекламные объявления, то кусочек романтического фортепианного концерта, то выпуски новостей. На миг ему показалось, что на волне канадской радиостанции — она ловится плохо — говорят об Испании: в быстром французском монологе мелькает слово «Мадрид». Джудит опускает чемодан на пол и подходит к нему. Он смотрит на нее и в порыве неверия своим глазам и наполнившей его сердце нежности находит в глазах ее нечто такое, чего секунду назад там не было, — нечаянный блеск, по которому можно узнать прежнюю Джудит. Внезапно ему делается страшно от необъятности своего желания, оттого, что некая сила неотвратимо влечет его к ней, что вновь заработал прежний магнит, хотя в эту минуту он и не может, или ему не позволено, к ней прикоснуться. Она ушла всего несколько минут назад, но теперь вернулась, словно в исправленном дубле: не как в прошлый раз, когда она стучалась в дверь и с ней не было чемодана, когда лицо ее освещалось светом керосиновой лампы. Сейчас ему кажется, что она вернулась к нему прямиком из прошлогоднего Мадрида, из того не очень далекого прошлого, когда ему стало известно, что он — неизвестно за что — облагодетельствован, избран ею.
