— Почему мы разговариваем, словно незнакомцы? — сказала Джудит, и он не смог выдержать ее взгляд, раздавленный желанием, невозможностью приблизиться к ней прямо сейчас, поцеловать в губы, расстегнуть до конца эту ее рубашку, ощутить ладонями холмики ее груди, стыдом от того, что его возбуждение может стать заметно для Джудит, едва он изменит позу: его выдаст собственное тело, куда более нахрапистое и менее трусливое, чем он сам. — Я слушаю твой голос, но не узнаю его. А свой — и того меньше. Все это время я много думала о том, что сказала бы тебе, если бы мы встретились, но теперь мне жаль, что кое-что из этого я сказала. Стоит начать говорить, и слова нас подводят. Складываешь их у себя в голове, но едва слышишь, как голос их произносит: оказывается, они значат совсем не то. Как-то выходит, что значения слов вовсе не похожи на нас. Они жестче, в них меньше правды. А если бы правда в них и была, то все равно лучше бы помолчать. Ты знаешь, кто я, я знаю, кто ты. А разговариваем мы так, будто вовсе друг друга не знаем. Но ведь то, что мы пережили вместе, не могло стереться так быстро; значит, в том, что мы друг другу наговорили, далеко не все правда.
— Но ведь это ты решила порвать со мной.
— Я не решила. Просто взглянула фактам в лицо. Я готова была уехать с тобой, жить вместе. Чтобы не потерять меня, тебе нужно было только действовать соответственно тем чувствам ко мне, о которых ты говорил. Но я ни в чем не хочу тебя упрекать. Мне кажется, я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы суметь посмотреть на вещи твоими глазами. Помнишь то стихотворение Салинаса? Мне еще стольких трудов стоило понять этот синтаксис: «Что есть кто-то другой, кем я вижу весь свет…»
— «…Ведь своими глазами он любит меня…»
— Впервые в жизни слышу от тебя стихи!
— Я знаю только эти. Выучил, пока тебя слушал.
— Ну да, и я просила тебя читать их вслух, чтобы не сомневаться насчет ударений. Помнишь?
— Я помню все. В моей записной книжке записаны все наши встречи. День, место, время.
— Я понимаю, что ты очень любишь своих детей, и понимаю, как трудно тебе их оставить. Но ведь в твоей стране есть закон о разводе. Те, кто любит друг друга и уверен в своей любви, женятся. Но чтобы так поступить, иногда приходится сначала развестись. Это очень больно, но так правильно. Чтобы что-то приобрести, нужно за это заплатить. Ты мог причинить им гораздо больший вред, оставшись с ними, чем уйдя. Я даже думать не хочу, в кого бы я превратилась, если б не развелась, мне даже представить себе трудно, сколько бы яда во мне скопилось. Стало бы намного хуже, чем было тогда. Я не хочу думать и чувствовать одно, а делать другое. Мне нравилось спать с тобой, но мне бы нравилось это намного больше, если бы, встав с постели, я могла бы спокойно пойти гулять по Мадриду под ручку с тобой или, выйдя с факультета, заглянуть к тебе в бюро. Но тебе казалось романтичным встречаться тайком. Ты вот говоришь, что не интересуешься литературой, но в этом отношении ты был намного литературнее меня. Мне пришло в голову вот что: то, чем мы занимались, по-испански называется «любовное приключение». А мне совсем не нравилось прятаться. И никакого приключения в посещении дома свиданий или тех тоскливых пустынных кафе, куда ты меня приводил, чтоб никто не увидел нас вместе, я не чувствовала. Или только в самом начале, потому что тогда для меня все было в новинку, да к тому же я была сильно влюблена.
— Была…
— Я до сих пор влюблена. И сильнее, чем мне казалось. Я поняла это только сейчас, этой ночью. Знала бы, что я такая ранимая, сюда бы не поехала. Видишь, я ничего от тебя не скрываю. Со временем чувства угаснут. Начнут угасать, как только я уеду и шансов увидеть тебя вновь не останется.
— Стало быть, ты все же можешь думать и чувствовать одно, а делать другое.
— Думаю и чувствую я вот что: я не хочу иметь приключений с женатым мужчиной, даже если его люблю. А с другой стороны, я не хочу испоганить память о том, что было. Мне не в чем тебя упрекнуть. Ты не делал ничего такого, чего я бы сама не хотела. Если б мы еще хоть ненадолго оставались любовниками, все бы развалилось. Да оно уже начинало разваливаться, и мы оба это знали. Вспомни встречу в том омерзительном кафе, куда ты приехал утром прямиком из больницы, пока твоя жена лежала в коме. Мы уже тогда не были достойны того, что имели прежде. Мы стали как те мутные парочки за соседними столиками: старики с юными девушками, любовники, такие мрачные и скучающие, словно они не первый десяток лет в браке. Мы тогда смотрели друг на друга, как поначалу сегодня: два чужих человека перебрасываются какими-то упреками. Это было гаже, чем находиться в доме этой самой мадам Матильды, которая так себя назвала, даже не стараясь изображать французский акцент. Раз нельзя быть с тобой, ни с кем тебя не деля, я решила, что лучше уехать: так хоть воспоминания останутся незапятнанными.
