Та же мелодия привела его к Джудит и во второй раз, хотя он пока даже не догадывается о том, что к ней приближается; в гулком коридоре одного из офисных зданий Мадрида далекая музыка неожиданно, поплавком, всплыла на поверхность его памяти по прошествии дней, за которые она успела забыться: сначала ощущение чего-то знакомого, звуки кларнета и фортепиано — они сплетаются, звуча то явственнее, то вдруг затухая, словно унесенные ветром. Он оглядывает пронумерованные двери офисов, откуда доносится трезвон телефонов и удары чьих-то пальцев по клавишам пишущих машинок, и медлит, стараясь определить источник этой мгновенно возникшей в нем вибрации узнавания; он уже слышал эту песню, слышал за секунду до того, как приоткрыл дверь в актовый зал резиденции, ожидая найти там Морено Вилью — вечером того дня, который остался в памяти: это был день архангела Михаила — именины сына. Однако о том, что в памяти отпечаталась и песня, он не подозревал. И осознал это только теперь, когда пунктирная нить мелодии связала с настоящим два уже имевшихся у него образа Джудит, пробудив смутное желание увидеть ее еще раз. И даже после того, как он вновь встретил ее в резиденции и в нем проснулось желание, он еще все равно мог бы ее позабыть. В те времена — времена маниакального погружения в работу — настроение было преходящим, как форма облаков, и внимание ему он уделял соответствующее. Все, что лежало за пределами чертежной доски и большого макета Университетского городка, копия которого так медленно росла за окном его кабинета, весь внешний мир представлял собой лишь еле различимый гул, не способный заполнить собой слух, как тот пейзаж за вагонным окном, что сливается в ленту по мере того, как растет скорость поезда. Страсть к политике, в общем-то никогда не пускавшая в нем глубокие корни, с годами поблекла под воздействием скептицизма, недоверием к шумному хлопанью крыльями и хриплым лозунгам, к такому испанскому по своей сути половодью слов. С той же отстраненностью, с которой обычно просматриваются газетные заголовки или вполуха слушается за завтраком восьмичасовой выпуск радионовостей, он проходил попеременно подступающие полосы уныния, нетерпения, смутного недовольства семейной жизнью, раскаяния непонятно в чем или порыва к чему-то неведомому. Вечный цейтнот вынуждал его бросаться то туда, то сюда, он был заключен в капсулу служебных забот и в салон маленького «фиата», в котором он пулей из конца в конец пересекал Мадрид. Не нужно было никаких особых усилий для ослабления влечения к иностранке, чей профиль впервые был явлен его взгляду в конусе света проектора; этого трепета от некоего экзотического присутствия, неимоверно плотского и в то же время бесплотного, словно обещание, воплощенного вовсе не в движениях или словах, а в фигуре, в неотменяемом факте ее существования, в овале лица и цвете волос, в металле голоса и еще в чем-то, что было вообще не в ней, а в том самом обещании исполнения стольких неисполненных и порой даже пока не осознанных желаний, вызванных к жизни близостью Джудит: так бывает, когда хлопок в ладоши или зазвучавший голос дает осознание величины пространства, погруженного в темноту. В этом обещании присутствовала и доля тоски о том, чего никогда не было, и преждевременного горького сожаления о том, чего, скорее всего, никогда уже и не будет; и даже частица его когда-то острой, а теперь истершейся со временем способности желать, несмотря на то что иногда с мимолетным вожделением он озирал встреченных на улице женщин и даже засматривался на моделей в иллюстрированных журналах и останавливал взгляд на киноактрисах и манекенах в витринах магазинов, с жизнерадостной спортивной раскованностью позирующих в моделях будущего летнего сезона на фоне моря и солнца. Жизнь не может сводиться к тому, что уже известно; что-то или кто-то наверняка еще ожидает его в будущем: вон затем углом, в узком покачивающемся трамвае, за приближением которого он наблюдает с другого конца проспекта, глядя на сверкающие на солнце между темными камнями брусчатки рельсы, или же следя за вращающимися дверями кафе; что-то или кто-то — в туманной дымке будущего, завтра или — в следующую минуту. Не будучи верующим, он все-таки ждал и надеялся; потеря или ослабление веры не отменяет ожидание чуда. Появится что-то, что превзойдет уже бывшее: например, проект здания, не похожего ни на какое другое, станет чем-то более полным, более насыщенным намеками и текстурой, которые он ощущал, к которым он почти прикоснулся в Германии, где было прожито чуть менее года — то время тогда представлялось ему началом настоящей жизни, но на деле оказалось всего лишь вводной конструкцией, поблекшей с течением лет, несколько запоздалым концом молодости. Джудит Белый — тоненькая и властная чужестранка — вела разговор в кругу мужчин с естественностью, которая у испанки выглядела бы донельзя странной и, быть может, стала для него еще привлекательнее тем, что напомнила о девушках Берлина и Веймара, с наступлением вечера выпархивающих стайками из магазинов и офисных центров, — машинистках, секретаршах, продавщицах, — оставляющих за собой запах губной помады и ароматный дым американских сигарет, в шляпках, надвинутых на самые глаза. Окутанные легкими тканями, двигаясь энергично, они бесстрашно переходили улицу, лавируя между автомобилями и трамваями.
