Многие годы он столь правильно и без видимых усилий играл эту роль, что почти позабыл, что жизнь может быть другой. Разочарование и приспособление вскоре укоренились в его душе не менее прочно, чем глубокое безразличие ко всему, что отличается от интеллектуальной экзальтации архитектора-одиночки. Скука без надрыва, секс без влечения и совместные, чересчур частые ночи без сна из-за детей — вот чем была для него супружеская жизнь. Он думал, что свойственная ему погруженность в себя и холодность, со временем переросшая в безразличие, не имеют для Аделы ровно никакого значения, о чем он никак не жалел, полагая, ко всему прочему, что она принимает изменения в нем скорее с облегчением, поскольку всегда казалась неуверенной в себе: тела своего она стеснялась и придерживалась мнения, что мужчинам свойственно выходить из дома рано, возвращаться очень поздно и заполнять время между этими двумя событиями какими-то загадочными занятиями, единственным достойным внимания следствием которых является благосостояние семьи. Мысль воспользоваться услугами проституток была ему не близка, даже если б удалось снять неизбежные вопросы гигиены, которые, к его удивлению, нимало не отпугивали других мужчин. Его веймарскому опыту с юной отважной женщиной, обнаженной, дрожащей от холода, которая обнимала его и с улыбкой глядела в глаза, пока он ускорял ритм движений, сообразуя свой натиск с волнообразным колебанием ее бедер, уже не было суждено повториться, как и безвозвратно ушедшей молодости. На женщин он смотрел, не пропуская ни одной, однако они редко вызывали в нем настоящий интерес, когда хотелось обернуться и поглядеть вслед. Он полагал, что годы притупляют чувственное желание ничуть не меньше, чем амбиции и размах воображения. Незнакомая американка, обменявшаяся с ним всего парой фраз, ему приглянулась, и чувство это оставалось с ним и тогда, когда он с наслаждением вспоминал ее образ в полумраке такси, пока сидящая рядом Адела недовольно о чем-то ему говорила, как будто что-то уловив, словно заметив в глазах мужа мгновенно вспыхнувший огонек, отсутствовавший там уже долгие годы. Дочка тоже не оставила без внимания слишком узкую юбку, короткую стрижку и акцент в испанской речи иностранки, столь непохожий на суровые германские согласные сеньориты Россман. В ту ночь, тихо лежа рядом с женой, он снова думал об иностранке, силясь в точности, во всех деталях припомнить ее лицо — россыпь веснушек на носу, блеск глаз сквозь завесу кудрей, которые ему так глупо захотелось отвести рукой, — и тут же пробудилось несомненное физическое желание, вскоре угасшее: огонек, подпитываемый крохами воображения взрослого мужчины. На следующий день в своем кабинете в Университетском городке — на столе раскрыта газета с заметкой о его лекции, с перетемненной фотографией, на которой с трудом можно было узнать его лицо, — он снял телефонную трубку и попросил соединить его с номером Морено Вильи, придумывая на ходу предлог для разговора, который должен будет непринужденно перейти к Джудит Белый. Однако он передумал и, не дослушав телефонистку, повесил трубку, внезапно осознав, что не привычен к такого рода хитростям. И больше уже ему не подвернулось случая ни повторить этот звонок, ни реализовать свое смутное желание заехать в резиденцию под тем или иным предлогом, теша себя мальчишеской надеждой увидеть ее вновь.
