Когда спустя несколько лет появилась новость о том, что Ленин умер, он предсказал немедленный развал азиатской системы тирании, зависящей от единственного человека: именно так со смертью вождя распалась империя Чингисхана, именно так рассыпались в пыль орды Аттилы. В отличие от всех остальных мнение свое он основывал не на банальностях из газет; необходимо было получить более широкую перспективу, требовалось полистать исторические труды на разных языках. Все это происходило, уже когда Джудит училась в университете и была одной из самых блестящих студенток Сити-колледжа. И вышло так вовсе не благодаря упрямому стремлению матери дать дочери образование, которое взяло верх над мнением отца и братьев, а исключительно по той причине, что ни один из мужчин не обращал на девочку никакого внимания, пока она росла: такая молчаливая, такая себе на уме и такая же ничего не значащая, как все эти слабенькие последыши в других семьях, что полжизни проводят на больничной койке или отличаются слабостью ума, и от них обычно не требуют впрягаться в общее семейное дело, вкладываться в успех: она была самой младшей; незаметной и тонкой, как тростинка, девочкой, почти прозрачной; она оказалась единственным членом семьи, родившимся в Америке. На ее статус мужчины списывали и победы во всех конкурсах и состязаниях в школе, и успешно пройденные вступительные испытания в Сити-колледж. Говоря откровенно, им это казалось делом пустячным, чем-то вроде игры в бирюльки, предназначенной для девчонок или женоподобных мальчиков. Поначалу отец дочерью гордился, причем в гораздо большей степени, чем мать; всем, кто готов был его слушать, он разъяснял, что своими успехами дочь в той или иной степени обязана ему, и несколько изменил свои воспоминания, чтобы они легче подстраивались под несколько обновленную версию событий; перед ней самой, перед ее матерью и братьями он не моргнув глазом говорил заведомую неправду, нещадно приукрашивая и преувеличивая, поскольку интуитивно понимал, что они все равно ему не верят; он словно бросал им вызов, подзуживал возразить, добиваясь, чтобы они — и она, Джудит, в первую очередь — тоже приняли то, чего никогда не было: как он, ее папочка, водил дочку в школу каждое зимнее утро, когда она была маленькой, как он помогал ей с уроками и что на самом-то деле своими отличными оценками она в гораздо большей степени обязана ему, чем себе. Сколько раз он отрывал от себя целые часы ночного отдыха, занимаясь с ней французским и немецким? Он даже настаивал на том, что бессчетное число раз правил ее домашние задания по английскому — это он-то, кто, прожив четверть века в Америке, говорил по-английски, слово за слово переводя с русского, а когда дети были маленькими, вообще демонстрировал изумительно высоко развитую способность попросту их не замечать, особенно когда детям случалось заболеть или приключалась иная беда. Однако по мере того, как дочка сдавала сессию за сессией, в нем появился и стал расти скептицизм, проявлявшийся в презрении к тому, что он называл книжной ученостью, и в подозрении об отсутствии настоящего образования кое у кого из университетских преподавателей, которые, несомненно, в большинстве случаев получили тепленькое местечко не в силу личных заслуг, а за счет семейных связей и коррупции.
