Я каталогизирую содержимое карманов Игнасио Абеля: все, что мужчина носит с собой, не отдавая себе в этом отчета, все, что он не выкинул, что ему очень дорого, что как будто беспричинно приклеилось к его одежде, оттягивая своим весом карманы, ослабляя нитки, — в какой-то момент это давление приводит к дыре; перечисляю то, что помогло бы его опознать, реконструировать его передвижения, что так же эфемерно, как и любая бумажка, которую октябрьский ветер гонит вдоль улицы; как содержимое корзины для бумаг, которую горничные отеля «Нью-Йоркер» опорожнят в мусорный бак. Ведь ты уже умер, и рассказать о тебе смогут лишь эти вещицы. Однако прыгающие с Виадука мадридские самоубийцы, прежде чем сигануть в пропасть, как правило, освобождают карманы, оставляя в идеальном порядке все документы и более-менее ценные личные вещи. Кто-то даже снимает туфли, но не носки и аккуратно ставит их рядышком, ровненько, как по линейке, словно пару обуви в ногах своей кровати (Адела же туфли не сняла; в воду она прыгнула или, точнее, сделала шаг вперед и упала в нее прямо в туфельках на каблуках, сжимая руками в летних кружевных перчатках сумочку, и в шляпке, тут же поплывшей по поверхности воды, издалека напоминая бумажный кораблик). Инстинктивно мотнув головой, он гонит от себя эти мысли; вспоминает о письме Аделы, которое лучше бы ему разорвать на мелкие кусочки, но оно все еще лежит в кармане с назойливым упорством то ли воспоминания, то ли паразитического угрызения совести:
