Разве ему нужно было учиться в университете, чтобы руководить в Санкт-Петербурге компанией с филиалами во всех крупных городах Европы и в главных столицах средиземно-морского Леванта, откуда он, демонстрируя высочайший уровень прибыли, импортировал оливковое масло, миндаль и апельсины? Какое ученое звание понадобилось ему, чтобы переехать в Америку, предвидев раньше, чем кто бы то ни было, и вопреки мнению высоколобых университетских профессоров, что дни царизма в России сочтены, и когда он рухнет, на смену ему придет не парламентская республика европейского типа, как уверяло бессчетное количество мечтателей с ученой степенью доктора наук, а азиатский деспотизм? За семейным столом, в круге света от свисающей с потолка лампочки один из братьев, до смерти уставший после четырнадцати часов работы без передышки, храпел, свесив голову на грудь. Другой молча курил, сосредоточив все свое внимание на столбике пепла на кончике сигареты. Мать искоса поглядывала на мужа и, сама того не замечая, делала на краю стола упражнения на растяжку для пальцев правой руки. И только она, Джудит, не мигая выдерживала взгляд отца, исполняла роль публики, не прилагая к этому никаких усилий, и поддакивала ему, отвечая на вопросы, всегда заранее включавшие в себя скрытый ответ. И никак нельзя было даже заподозрить, что она затаила на него обиду или что терпение у нее на исходе, и именно эта снисходительность к отцу ранила до глубины души мать, которая предпочла бы, чтобы дочка сильнее негодовала, чтобы она оказалась в большей степени оскорблена его грязными уловками, хвастовством и глубочайшим безразличием ко всему и всем, за исключением себя самого, и его склонностью раздуваться, как воздушный шар, от собственных речей, и вдохновляться собственными жестами. Разве не она, та, кто в действительности так много сделал для дочки, разве не заслужила она, чтобы Джудит открыто встала на ее сторону, разделив с ней глубоко затаенную обиду и скрупулезное каталогизирование, хранение и учет всех нанесенных ей мужем оскорблений, самые ранние из которых были датированы последними годами прошлого века, случившись в мире корсетов, карет, упряжек лошадей, византийских торжеств и почестей, оказываемых русскому царю? Однако если она и роняла какие-то реплики, направленные против отца, Джудит их не поддерживала, а если мать бралась перечислять для нее все свидетельства его вульгарности и не знающего границ эгоизма, дочь одобрительно кивала, а потом, улыбаясь, выдавала какой-нибудь комментарий, некоторым образом отца оправдывающий, показывая его с другой стороны: не столько жестоким самодуром, сколько ярким эксцентриком. Ни разу в жизни не дал он дочке ни цента, чтобы та купила тетрадку, карандаш, книжку. Однако Джудит не обижалась, и если все же из глубины ее души порой и подступало что-то вроде жалобы, она тут же корила себя и раскаивалась, словно чуть было не совершила преступление, отказав отцу в милосердии. Он преждевременно постарел, одряхлев как-то сразу; боялся выходить за пределы знакомых улиц, и чем дальше, тем реже отваживался заглядывать на Манхэттен; его никто никогда не любил всем сердцем — ни в детстве, ни уже взрослым человеком. Не любили его и жена и сыновья, у которых не хватало на отца ни времени, ни сил с их постоянным стремлением заработать и стать наконец американцами в самом полном и самом жестоком смысле этого слова. Накануне отъезда Джудит в Европу неловким движением руки под аккомпанемент двух русских слов «моя девочка» он попытался погладить ее по голове, но жест оказался похож скорее на подзатыльник или толчок. А потом отец резко отвернулся, испугавшись, что она заметит влажный блеск в его глазах.
