Та водная гладь была совсем не похожа на реку, по берегу которой, навстречу течению, движется поезд, на тот стремящийся к морю поток с большими, груженными рудой или целыми горами то ли металлолома, то ли мусора баржами, с легкими парусниками, почти парящими над водой, покачиваясь вверх-вниз, словно бумажные кораблики, с их белыми парусами, наполненными ветром, что колышутся рябью, повторяя рябь на воде, а рядом, почти полностью скрывшись под водой, плывет, показываясь на поверхности каким-то хребтом каймана, огромное бревно, быть может унесенное с берега, над комлем которого с кривыми корнями-волосами носятся чайки. Если бы кому-то пришло в голову броситься в воду здесь, его бы уже не спасли. Но сейчас Игнасио хочется только смотреть: ни воспоминаний, ни желаний, ни сожалений (желаний, которым теперь уже не суждено сбыться; сожалений, от которых теперь уже не избавиться), ни подсчета оставшегося до конца путешествия времени, ни опасений проехать нужную станцию или не быть готовым к выходу, когда поезд станет приближаться, ведь контролер предупредил его, что стоянка на нужной ему станции очень короткая и ему бы лучше заранее приготовиться к выходу и ждать остановки поезда возле дверей. Но едет он пока что недолго, всего несколько минут, и посматривает на часы не реже, чем другие мужчины, когда нервничают, затягиваются или закуривают сигареты; снова бросив взгляд на часы, он видит, что с прошлого раза прошло так мало, что кажется, будто часы остановились, и он озабоченно подносит их к уху. Довольно крутой изгиб железнодорожного пути позволяет обозреть всю ширину реки и увидеть сразу оба ее берега, а между ними — легкий, как набросок карандашом или призрак, мост, самый красивый из тех, что ему доводилось когда-либо видеть: опоры и арки, и металлические фермы двух пилонов, сверкающих на солнце невесомой конструкцией стальных перекладин, и тросы, то четко прорисованные на синеве неба, то почти полностью пропадающие в ослепительном свете, словно шелковые нити паутины, дрожащей на ветру. С внезапно проснувшимся детским любопытством он узнает мост Джорджа Вашингтона, еще более восхитительный в реальности, чем на фотографиях и чертежах, в том самом блеске, которым должен светиться только что отстроенный готический собор, еще белый, как в стилизациях Ле Корбюзье{55}, однако еще более прекрасный, чем любой собор, изящный в своих выверенных пропорциях, в чистоте линий и формы, ясной и точной, как математическая аксиома, необходимая здесь точно так же, как и в тех чудесных и самых обыденных предметах, что выставлял на стол в аудитории профессор Россман, которому никогда уже не суждено испытать такого волнения: узнать этот мост издалека. И он прижимается лицом к оконному стеклу, чтобы лучше его разглядеть, когда поезд подъедет ближе. Два года назад на день ангела он купил Мигелю, своему сыну, конструктор — модель моста Джорджа Вашингтона, и мальчик был так взволнован, так обрадован подарком, что не смог его собрать: все детальки моста вдруг рассыпались, когда, казалось, уже почти получилось, и мальчуган разрыдался. Дуги тросов соединяют два берега с изящной четкостью нарисованной циркулем, а потом обведенной синими чернилами линии на белом ватмане. Никакой облицовки из камня, ни единой попытки скрыть или облагородить саму структуру: солнечный свет пронизывает башни, словно жалюзи, с геометрической точностью. Обнаженные пилоны, совершенные стальные призмы, чья вертикаль столь же тверда, сколь едва намечен изгиб горизонтальной линии, протянутой с берега на берег без какой-либо иной опоры, кроме этих самых пилонов, а дуги тросов, одновременно напоминающих луки и двойные струны арфы, подрагивают под напором ветра. Чистейшая математика: две вертикальные линии, перечеркнутые горизонтальной, дуга приблизительно в тридцать градусов, ее крайние точки выходят к пересечению горизонтали и двух вертикалей. Поезд постепенно приближается, и легкость обретает вес, превращаясь в громадное давление стальных балок на поддерживающие их циклопических размеров пилоны, что уходят в природный камень — под руслом реки, под вязким илистым дном, обложенные гранитными блоками, в которые плещут волны, поднятые грузовой баржой, тут же оставленной поездом позади. Возможно, он ошибся с профессией; в ремесле архитектора есть место вольностям и капризам, недопустимым в аскетичном инженерном искусстве («А вы, архитекторы, разве не декораторы по сути?» — без тени шутки сказал ему однажды инженер Торроха): невозможно создать здание, прекраснее моста — формы в самом чистом, беспримесном виде, и в то же время наиболее искусственного сооружения, превосходящего размах самой природы: кальки с набросанным на ней эскизом. У него всего несколько секунд, чтобы из окна вагона, с очень близкого расстояния, оценить обработанную поверхность исполинских каменных блоков, не менее великолепных, чем каменный фундамент какого-нибудь дворца во Флоренции и в Риме, или громады природных скал, чтобы отметить размер болтов, закрепленных вдоль балок; пальцы его, казалось, ощущают шероховатость и трещинки на слое краски, попорченной непогодой, чувствуют ее текстуру — шероховатую, словно это кора огромного дерева; он чуть не свернул шею, пытаясь охватить взглядом высоту опор и испытывая головокружение от их массивности. Размах этого моста соизмерим с широтой и мощью реки, не уступающей морю: со скалистыми берегами, с лесами, в которые теперь, по мере того как город уходит назад, все быстрее и быстрее углубляется поезд. Конечно же, он отправит детям открытку: цветную, как та, что уже посылал, с мостом Бруклина и трансатлантическими судами, выстроившимися вдоль причалов на фоне небоскребов, с Крайслер-билдингом; как та, с изображением Эмпайр-стейт-билдинга, которую он так и забыл опустить в почтовый ящик, хотя уже наклеил марку. И обязательно поставит точку у подножия одной из опор моста Джорджа Вашингтона, чтобы ребята представили себе размер фигуры человека — малюсенького, как букашка, теряющегося в этом мире колоссов, но тем самым он подчеркнет разум и воображение человека, ведь ничто из того, что так поражает в этом сооружении, миру природы не принадлежит. Микроскопические людишки задумали этот мост, сперва создав его в своем воображении и набросав эскиз в альбоме для рисования; потом точно рассчитали действующие физические силы и сопротивление материалов; затем пробурили машинами землю; погружались в воду в водолазных костюмах и башмаках на свинцовой подошве; карабкались на металлические конструкции, раскачиваемые ветром, чтобы закрепить балки, натянуть тросы, забить огромными молотками заклепки. Священный человеческий труд: дерзость противостояния ледяным ветрам, усталости и боязни высоты, и не во имя какого-то идеала или бредовой идеи, а просто чтобы достичь поставленной цели и заработать на хлеб насущный; единое стремление создать то, чего раньше никогда не было: возвести мост, проложить железнодорожные рельсы и шпалы, одну за другой вбивая их в землю; построить здание библиотеки на вершине холма. Создать нечто, несмотря на понимание, что с самого момента завершения работ время и стихия немедленно начнут твое создание подтачивать, разрушать, расширяя при нагреве или хлеща по нему ветром и дождем, воздействуя коварной влажностью, ржавлением железа, подтачиванием дерева, медленным, в пыль, крошением кирпича, выветриванием камня, внезапным бедствием пожара. Бригады людей, черными точками висящих на тросах, словно ноты партитуры или пташки на телеграфных проводах, что-то ремонтировали — красили, скорее всего, ведь даже самая устойчивая краска в этом климате моментально приходит в негодность, подвергаясь непрерывному воздействию соленых морских ветров, растрескиваясь от лютых морозов и льда, выцветая на летнем солнцепеке, нагревающем сталь. Но не что иное, как время и венчает труд; ход времени, солнечный свет, жара и мороз, непрерывность эксплуатации; именно время делает видимой и подчеркивает красоту исхлестанной непогодой кирпичной кладки, истертых шагами ступеней или отполированных бесчисленными прикосновениями рук деревянных поручней. Столько лет мучился он от вечной гонки, подгоняемый сроками, стремясь закончить работу как можно скорее, перепрыгнуть в последнюю минуту из одного вагона в другой, вскочить на подножку отправляющегося поезда, теперь же начинает интуитивно понимать: быть может, ему всегда недоставало не скорости, не бестолковой беготни, а медлительности и терпения.
