Построить хоть что-то требует немалых трудов; но есть и глухое сопротивление, направленное против такого рода усилий, некое подспудное стремление к разрушению; тот порыв ребенка, что топчет ногами свой только что законченный замок из песка на пляже, то удовольствие раздавить голой пяткой его башни, одним взмахом снести защитные стены; есть Мигель, льющий слезы в детской комнате в окружении обломков модели моста, рыдающий исступленно, не по возрасту: лицо красное, сестра с неудовольствием смотрит на него из-за письменного стола; есть кучки динамитчиков, пытающихся в жаркие дни конца июля, в первые сумасшедшие дни войны, подорвать монумент «Святейшее сердце Иисуса» на холме Серро-де-лос-Анхелес; есть грузовики, которые везут к нему из Мадрида огромные буры и перфораторы; есть взводы милиционеров, что раз за разом палят из винтовок по колоссальной статуе с раскинутыми руками; есть толпа, освещенная всполохами огня: глаза горят, из разинутых ртов рвется единодушный вопль ночью девятнадцатого июля, когда зеваки видят, как проваливается купол церкви, рассыпая фонтаны красных искр и брызжа лавой расплавленного свинца. Теплой летней ночью пламя колышет воздух, пыша жаром, как из печи. Сколько времени, сколько труда, сколько таланта стоило, наверное, воздвигнуть этот купол немногим более двух столетий назад, сколько людей ломали камни и погоняли мулов и волов, доставляя огромные глыбы из каменоломни, сколько стволов деревьев и сколько топоров пошло на то, чтобы заготовить балки, сколько мозолистых рук было, верно, содрано в кровь, когда рабочие тянули канаты блоков, на скольких очагах отливался свинец для покрытия купола, варилась черепица из красной и стекловидной глины — а сгорало все это невероятно быстро. Пожар втягивал горячий воздух, подпитывая собственную алчность; вокруг Игнасио Абеля отплясывали мужчины и женщины, будто чествуя некоего языческого бога, палили в небо из винтовок и пистолетов, опьянев от огня не хуже, чем от слов и гимнов, празднуя не буквальное обрушение купола одной из мадридских церквей, поглощаемой пожаром, а воображаемое разрушение отжившего мира, который заслужил свою погибель. Ему вспоминается опалявший кожу огонь, запах бензина, удушливый дым с порывом ветра, вкус пепла во рту, потом — пропахшая дымом одежда. Но те, другие, пользовались для разрушения более современными методами: не пламенем средневекового апокалипсиса, а посредством итальянских и германских самолетов, что с неба расстреливали беженцев на дорогах и с весьма комфортной для себя высоты бросали бомбы на Мадрид, в котором отсутствуют не только средства противовоздушной обороны, но и прожекторы и сколько-нибудь действенные системы оповещения о воздушной тревоге. Наши пускают в расход неуклюже и яростно, а те — с раздумчивой методичностью мясников, хорошо прицелившись, расстреливая разбегающихся в страхе милиционеров издалека, а вблизи орудуя хорошо заточенными штыками. Ни те ни другие не спят по ночам.
Ночью выбранная жертва окажет меньше сопротивления. Она ждет — не двигаясь с места, безвольная, как животное, зачарованное фарами автомобиля, что собьет его насмерть. И в одном из противоборствующих лагерей, и в другом последнее, что видят приговоренные к смерти, — это фары автомобиля. Профессору Россману, чьи очки были растоптаны в пыль, яркий свет наверняка больно резал бедные бесцветные глаза. Голос, назвавший его по имени, Игнасио Абель услышал в полной темноте. И не сразу понял, что ничего не видит он ровно потому, что сам обеими руками закрывает себе глаза.
Он снова бросает взгляд на часы, хотя в последний раз обращался к этому прибору совсем недавно, как курильщик, который не помнит о только что потушенной сигарете и нетерпеливо закуривает другую. Даже если город еще не бомбят, гул двигателей самолетов уже, быть может, разносится в безбрежной и лишенной спокойствия ночи без огней. Морено Вилья наверняка слышит звук подлетающих самолетов сквозь закрытое окно своей комнаты в резиденции — жилом корпусе университета, где в другие ночи ему уже приходилось слышать совсем рядом приказы, выстрелы расстрельных команд и тарахтение машин, которые освещают фарами место действия и с работающими двигателями ожидают окончания работы. Быть может, самолеты идут с севера, в таком случае Мигель и Лита слышат, как они пролетают над горными вершинами Сьерры, понимают, что летят бомбить Мадрид, и думают, что отец их все еще в городе или уже погиб и им уже никогда его не увидеть. Последний оставшийся им на память образ отца — дурного качества фото, нечеткое, размытое в толще проявителя: светлый костюм, черный портфель, летняя шляпа в руке, он машет ею из-за забора в тот момент, когда уже второй раз гудит подходящий к станции поезд.
