Он назначил второе свидание: пригласил Джудит Белый на прогулку в Ботанический сад. Она с удовольствием узнавала произрастающие в Америке деревья, радовалась их осенним краскам — точно таким же, как дома, однако была изумлена тому, что лес закончился так скоро, что они так быстро дошли до французского сада с его прямыми дорожками, оградками и перголами. Они шагали молча, прислушиваясь к шелесту сухих листьев под ногами. Они еще не приноровились к хитростям и уловкам тайной любви. И еще даже не стали любовниками. До тех пор они всего лишь целовались в зеленоватом сумраке бара в отеле «Флорида»{56}, сопровождая поцелуи неловкими и страстными ласками. И еще раз — в автомобиле, когда Игнасио Абель впервые вез ее домой, в пансион: оба — в ошеломленном молчании от собственной дерзости. Они еще не видели друг друга обнаженными. Всевозможные разговоры поначалу отвлекали их оттого обстоятельства, что они вместе; они позволяли задержать, подвесить на ниточке то, что их связывало, что скрывалось за словами. Они договорились встретиться возле ограды Ботанического, и искреннее побуждение каждого побежать навстречу другому угасло в прелюдии физического соприкосновения. Они не поцеловались — то ли из-за нерешительности, то ли по причине смущения, и руки жать тоже не стали. Вновь охватившее их смущение ластиком стерло близость, обретенную на первом свидании; вдруг показались невозможными ни объятие, ни долгий поцелуй в губы. Снова приходилось начинать сначала: вновь нащупывать установленные границы, невидимые путы хорошего воспитания. Как странно, что все это случилось: что с тех пор прошел всего лишь год, что свет октябрьского денька был почти тот же самый, впрочем, как и пряный запах, как и палитра красок деревьев. «Но самое странное — это то, что в Мадриде я чувствую себя как дома», — сказала тогда Джудит ровно перед тем, как надолго замолчать: руки в карманах легкого плаща, непокрытые волосы, глядит вокруг так жадно и так спокойно, как и в тот первый их день, когда они вместе оказались на улице, на тротуаре Гран-Виа, выйдя из дома ван Дорена, прямо перед афишами кинофильмов, покрывавшими весь фасад Дворца прессы. В то теплое и влажное октябрьское утро в Ботаническом саду, когда в воздухе плыл слабый запах дыма и палой листвы, они читали таблички с названиями деревьев, написанными на латыни и испанском. Джудит неуверенно произносила их вслух, послушно исправляя ошибки, радуясь тем названиям, что отсылали к происхождению дерева: вяз кавказский, плакучая сосна гималайская, секвойя гигантская калифорнийская. Говорила, что в Мадриде чувствует себя как дома, гораздо лучше, чем в любом другом городе Европы, а она за последние полтора года объездила их немалое количество, и что это ощущение появилось у нее с первого момента: в тот миг, когда она ранним сентябрьским утром сошла с поезда на Северном вокзале, оказалась на залитой солнцем влажной улице, села в такси и доехала до площади Санта-Ана, уставленной прилавками с овощами, зеленью и цветами, площади, доверху наполненной высокими голосами торговок и щебетанием птиц в проволочных клетках, зазыванием покупателей и расхваливанием товара, флейтами точильных кругов и громкими разговорами, доносящимися из распахнутых настежь кофеен. Таким был тот квартал в Нью-Йорке, где она жила девчонкой, обронила она, разве что с несколько более мрачной энергией, с отчетливой злостью, проявляемой при добывании каждодневного пропитания или в поисках выгоды, в суровости отношений между мужчинами и женщинами, приехавшими из самых отдаленных уголков мира, которым приходилось зарабатывать себе на хлеб с первого дня, без чьей-либо помощи в чужом и страшном для них городе, удаляясь от знакомых улиц, на которых селились иммигранты, одетые так же, как одевались в деревнях и гетто на дальних окраинах Восточной Европы, тех улиц, где их окружают вывески, голоса, запахи пищи, в точности воспроизводящие антураж стран, откуда они приехали. В Мадриде вставший на углу уличный торговец или просто горожанин, что оперся на барную стойку, в глазах Джудит был там всегда; у нее создалось впечатление, что они пребывают в вечно расслабленном, без потрясений, состоянии, характерном и для мужчин в темных костюмах, что взирают на улицу из высоких окон кофеен, и для сонных смотрительниц в залах музея Прадо. «А ты еще не сталкивалась, — поинтересовался он, — в плане знакомства с восточной расслабленностью, с той ее разновидностью, в которой пребывают чиновники в присутственных местах? Не приходилось ли тебе прийти по делам в какую-нибудь контору к девяти утра, прождать до десяти с гаком и наконец увидеть в окошке физиономию с кисло-бесстрастной миной и желтый от никотина палец, который помахивает перед твоим носом в знак отказа или негодующе тычет в какое-то место в документе, где отсутствует виза, марка, подпись какого-то лица, которое придется искать в другом заведении, еще более недоступном, где даже и окна для обращений не предусмотрено?»
