Слова — ничто, сплошная горячка желаний и разных фантасмагорий, бесплодно крутящихся внутри твердой, непроницаемой каверны черепа: вес имеет только прикосновение, пожатие чьей-то руки, тепло другого тела, таинственное биение пульса. Как же давно никто не прикасался к нему — к этой фигуре на сиденье в вагоне поезда, склоненной над самой собой, жестко окаменевшей, как плотно сомкнутая двойная раковина. Ему снился голос Джудит Белый (голос этот за пределами сна он уже и не вспомнит, всего-то три месяца спустя), однако его звучание казалось гораздо менее реальным, чем ощущение прикосновения к себе, пожатия ее руки, давления ее живота — туго натянутой гладкой кожи, курчавых волос в самом низу, вкуса ее губ, щекотки ее кудрей, почти таких же нематериальных, как и ее дыхание, как ласка ветерка, беззвучно влетавшего в открытое окно. Он шел с ней по аллее Ботанического сада, и вдруг оба умолкли, остался лишь шелест листвы под ногами: листьев тех деревьев, чьи семена или маленькие саженцы привезли из Америки в XVIII веке, преодолев огромное расстояние в темных трюмах судов, где они ожидали момента, когда смогут пустить корни в этой далекой земле, где совершенно неожиданно Джудит Белый после почти двух лет путешествия чувствует себя как дома, словно на родине — той родине, о наличии которой до этого момента она и не подозревала, узнавая и стволы, и формы, и цвет листьев, заучивая их испанские названия, произнося английские — для него, чтобы он повторил, такой неловкий и гораздо моложе, чем когда она увидела его в первый раз, с каждой их встречей все более молодой и все более беззащитный, словно жизнь его прокручивается назад: высокая профессорская фигура за кафедрой в резиденции, облаченная в темный костюм, с подернутыми сединой волосами и строгим взглядом, мужчина, который выловил ее взглядом в толпе с другого конца аудитории некоторое время спустя, тот, кто ушел, не попрощавшись, об руку с женой, на вид старше его, совсем не похожей на мать девочки — тянущейся вверх, настороженной и невероятным образом дочери их обоих; тот, кто появился на пороге квартиры ван Дорена; тот, кто в каком-то отуплении склонился перед ней, когда ничто еще не предвещало, что он осмелится поцеловать ее в отдельном кабинете бара отеля «Флорида»; тот, кто сейчас, всего несколько дней спустя, — растерянный эрудит, называющий деревья по-латыни, не замечая, что мокрая земля налипла на туфли и испачкала край брюк; он останавливается вдруг, потому что остановилась она, и не решается посмотреть ей в глаза в ответ на ее взгляд, уже, быть может, пожалев обо всем, испугавшись ответственности за то, что зашел так далеко, что позвонил ей, не решается продолжить разговор, продолжить делать вид, что он для нее кто-то вроде учителя или наставника в области ботаники или испанских нравов и обычаев, а она для него — иностранная студентка; он парализован осознанием переполняющего его желания и не знает, что с ним делать: он уже почти совсем забыл, что такое вообще существует.
— I`m dying to.
Его, привычного к честности, не могла не изумлять легкость, с которой в первый раз за многие годы он что-то скрывал. Новизна притворства обладала не меньшим стимулирующим эффектом, чем новизна восставшего из пепла желания, свежесть признаков влюбленности. В совершенной безнаказанности сквозила наивность. То, знать о чем не дано никому, произошло всего несколько часов назад, свежее и четкое в памяти и без единого следа снаружи. Заключать сделки с совестью — чудесное умение. Растянувшись на травке, на нежарком послеполуденном солнышке субботней Сьерры, он рассеянно беседовал с Аделой о новом учебном годе детей, и хоть она и заглядывала ему в глаза, но не могла прочесть его мысли и понять, что он еще и еще раз проживает каждую деталь, наслаждается каждой минутой. Память — камера-обскура, и видеть в ней Джудит Белый способен лишь он, там живет целая галерея слуховых образов, но никому, кроме него самого, не дано услышать ее звучащий голос: так близко, словно шепчет ему на ухо, касаясь губами его лица, овевая его своим дыханием, в котором даже после двух часов разговоров все еще ощущались нотки виски и светлого табака. Адела, по всей видимости, радовалась его разговорчивости и доброжелательности, с которыми он прибыл к ним этим утром; радовалась его расслабленному, почти счастливому виду, его благожелательному обращению с тестем и тещей, невестками, другой родней; ведь он далеко не всегда бывал с ними любезен, и во время семейных застолий на лице его частенько читалась печать внутреннего неудовольствия, что наносило ей двойной удар: она чувствовала себя уязвленной в глубокой любви к своим родным и одновременно виновной в том, что ему с ними неловко, нехорошо. Виновной в том, что ей дано заметить, увидеть глазами мужа то, чего, возможно, она никогда б не увидела: не будь его там, все, что ранило ее или выглядело смешным, не стало бы столь ярким без такого свидетеля.
