Адела была на кухне, помогала служанкам чистить айву — ей всегда нравилась темно-золотистая кожура этих плодов: клеится к подушечкам пальцев, понюхаешь — пахнут сладко, — когда вдруг послушался шум мотора. Это застало ее врасплох: приятный сюрприз, муж приехал раньше, чем она ждала. Однако сразу кольнуло: вдруг он приехал хмурым, заранее раздраженным, усталым? Ей бы хотелось не чувствовать так тонко всех вариаций его настроения, не реагировать с такой быстротой на любой сигнал об изменении в его состоянии, на любой признак гнева или уныния, как будто на протяжении всех этих лет у нее выработался высокочувствительный детектор, которому позавидует любой профессионал: прибор улавливает симптомы до того, как нечто произойдет. По лестнице горохом сыпались шаги детей. «Эге-гей, вниз со стен, верные мои вассалы, ибо к замку — не к харчевне, не к ночлегу — мчится странствующий рыцарь», — театрально продекламировал дон Франсиско де Асис, расположившийся под приземистыми гранитными колоннами портика, когда его внуки полетели стрелой по садовой дорожке к воротам. Игнасио Абель остановил «фиат» прямо перед ними и еще секунду глядел в зеркало заднего вида, без зазрения совести готовясь к новой практике — вранью. На пассажирском сиденье уже не было ни следа женщины, которая прошлой ночью сидела там, слегка прикрывая глаза от свежего ветра из открытого окна, сдувавшего с ее лица светлые немного спутанные волосы, пока он вел машину по Ла-Кастельяна. В то же овальное зеркальце она гляделась, подкрашивая губы и приглаживая волосы перед выходом из автомобиля. Глаза его, несколько часов назад так пристально и жадно глядевшие на нее, не находят теперь ничего; те же глаза, что следили за ней, когда она, приоткрыв губы и откинув назад голову шла ему навстречу. Как странно, что это воспоминание невидимо для всех остальных, что ему так легко хранить этот секрет: как воришка, что протягивает руку и запросто, на глазах у всех тырит что-нибудь ценное, а потом покидает помещение и идет себе прочь при свете дня. Он выходит из машины, дочка бежит к нему и кидается на шею — поцеловать. Мальчик остался возле ворот, чего-то ожидая, такой серьезный, намного более робкий, чем сестра, гораздо слабее ее, он что-то, быть может, подозревает, высматривает сколь угодно слабый признак того, что появление здесь отца — не совсем правда: обычно он приезжает позже, чем обещал, так что, возможно, на этот раз пробудет с ними меньше обещанного. Но, обняв отца, сын так крепко к нему прижался, словно хотел увериться, что тот и в самом деле приехал, как будто в глубине души боялся, что папа не появится. Перед входом в дом, на лужайке, дон Франсиско де Асис встречает Игнасио Абеля театрально-мелодраматическим приветственным жестом, словно пародируя классическую испанскую драму, столь нежно им любимую. «О, счастливая весть, достойный наш зять! Твое присутствие — честь для сего убогого сельского пристанища, родины предков!» И звучно, мокрыми губами, целует того в обе щеки, слишком занятый самим собой или чересчур наивный, а может, просто легкомысленный, чтобы обратить внимание на физическое отвращение Абеля, на его желание отстраниться; зато на это обращает внимание Адела, встречавшая мужа на пороге, отирая о фартук еще пахнувшие айвой руки. Она будто слышит выспреннее приветствие своего отца ушами мужа, и то, что при других обстоятельствах стало бы для нее не более чем еще одним досадным коленцем старика, поводом вооружиться терпением и каплей снисходительности, прозвучало неловкой глупостью. Заметила она и движение мужа, слегка отстранившего лицо, и поняла, о чем он подумал, стыдясь этих смехотворных выходок своего отца и одновременно виня себя в этом стыде — своеобразном предательстве; и оба эти чувства пятнали доброжелательную снисходительность, с которой она относилась бы к выходкам отца, если б Игнасио Абель при них не присутствовал. Адела отличалась чрезмерной чувствительностью к мыслям и настроению того, кто не слишком-то жаловал ее родных, и не менее сына зависела от его переменчивой любви. Дочка же, напротив, подобной неуверенности не демонстрировала: шагала с отцом по усыпанной гравием дорожке, держа в руках его портфель, словно паж, на все сто уверенная в том, что она — его любимица. И точно так же как, стремясь подольститься, при отце выставляла себя маленькой дочуркой, с матерью она напористо отстаивала право на обращение с собой как со взрослой, а не с сопливой девчонкой.
