— Не считай экзотикой то, что всего лишь отсталость, — подвел итог Игнасио Абель, не будучи вполне уверенным в том, что имеет право употребить второе лицо единственного числа, словно претендуя на, возможно, неуместное прикосновение или сближение и не решаясь не то чтобы дотронуться до нее, но и дать волю своему желанию. — Нам, испанцам, выпало несчастье быть колоритными.
— А ты и похож на испанца, и не похож, — сказала Джудит и остановилась, подняв на него взгляд с легкой улыбкой узнавания: рискуя больше, чем он, горя нетерпением, желая показать ему, что она-то все помнит, что случившееся между ними в прошлый раз никуда не делось. — А я, на твой взгляд, на американку похожа?
— Ты самая что ни на есть американка, больше, чем кто бы то ни было.
— Фил ван Дорен наверняка бы в этом усомнился. Его-то родные приехали в Америку три века назад, а мои — всего тридцать лет как.
Ему вовсе не понравилось, что она упомянула ван Дорена, да еще и с краткой формой имени: он хорошо помнил его настойчивый и ироничный взгляд из-под выщипанных бровей, его плоские волосатые руки с унизанными кольцами пальцами, что лежали на талии Джудит, и тот миг, когда он, едва выйдя за порог и оставив их одних, вдруг резко открыл дверь и заглянул в комнату, будто что-то забыв.
— Для него мы, испанцы, нечто вроде абиссинцев, полагаю я. О своих поездках в глубинку он говорит так, словно вынужден был воспользоваться услугами носильщиков-аборигенов.
Однако он отдавал себе отчет в том, что эта его враждебность коренится в глубоко личной неприязни, вызванной ревностью к отношениям между Дореном и Джудит, где места ему не было и о которых спросить у нее он не решался — да и по какому, собственно, праву спрашивать? Раз уж женщины ему не по вкусу, то с какой стати он без конца ее лапает? Но разве в этом разберется такой, как он, такой неуклюжий — и не только в вопросах адюльтера, но и просто там, где замешаны чувства; как бы посмел он пристать к ней с этим вопросом, если она — вот она, здесь, рядом с ним, такая искренняя и желанная, на аллее Ботанического сада, где, кроме них, никого, а он не решается не только коснуться ее, но и даже выдержать ее взгляд; если он слушает ее добросовестно выученный испанский, с каждым разом все более беглый, но думает вовсе не о том, о чем она говорит, и даже не о том, что сам отвечает, а о погружающей его в пучину отчаяния возможности: то, что однажды свершилось, больше не повторится. Слышались гудки поездов с вокзала неподалеку, трезвон трамваев, рокот моторов и визги клаксонов авто на бульваре Прадо, приглушенные густыми кронами деревьев и шелестом сухих листьев под ногами, слегка утопавшими во влажной почве, — всего год назад, год и пару дней назад, в другом городе, на другом континенте, в другую эпоху; сонные кошки там лениво вытягивались на каменных скамьях, греясь на солнышке. А что, если она уже пожалела и раскаялась или попросту сочла, что вся эта история и яйца выеденного не стоит, что есть что-то унизительное или смешное в страсти сорокасемилетнего мужчины, мужчины женатого, да еще и с детьми, человека известного, кому немыслимо показаться на публике с любой иной женщиной, кроме собственной жены, тем более с иностранкой, гораздо моложе его самого, выставив ее на обозрение всем зевакам Мадрида — тем самым лицам, что взирают на мир от барных стоек или устроившись возле окон бесчисленных кофеен? Что же я делаю, наверняка спросил он себя, когда оба они умолкли и их разговор — маскировочная сетка — уже не мог скрыть задуманную им комбинацию: уйти из конторы намного раньше положенного и привычного времени, договориться о встрече с Джудит, придумав почти пафосный в своей детскости предлог: ему хочется показать ей Ботанический сад, «самое мое любимое место в Мадриде», как сказал он ей, показать его личную модель родины, в большей степени претендующую на это звание, чем музей Прадо и Университетский городок, модель его родины со статуями натуралистов и ботаников, а не тупых кровожадных генералов или глупых королей, его собственный остров цивилизации, основанной не на культе кипящей крови, а почитающей прохладные соки растений, знания и терпение, необходимые для соизмерения природы с человеческим разумом. И вот тогда-то Джудит, обернувшись, остановилась по другую сторону одного из фонтанов-чаш с красными рыбками и слабым столбиком воды в центре; и она даже еще не открыла рот, а он уже знал, что она будет говорить о том, чего они до сих пор не касались, о том, что произошло в тот вечер в баре «Флориды».
— Не думала, что ты позвонишь.
— Как же мог я не позвонить? — Игнасио Абель сглотнул слюну и почувствовал, что слегка краснеет. Говорил он так тихо, что ей немалых трудов стоило разобрать слова. — Что ж заставило тебя сомневаться? Я ни о чем другом не мог думать — только о тебе.
— Ты такой серьезный был за рулем: ни слова не сказал, не взглянул ни разу. Я решила, что ты, верно, уже жалеешь.
— Да я сам не мог поверить, не мог поверить, что решился тебя поцеловать.
— А сейчас решишься?
— Как сказать по-английски «умираю от желания»?
