– Ни черта не вижу. А тебе что померещилось?
– Сам не знаю. Мне показалось тусклое светящееся пятно, которое почти незаметно на фоне штормовой пелены.
Прикрыв с боков глаза ладонями, Ганзен с полминуты вглядывался вдаль. Наконец сказал:
– Бесполезно. Ничего не вижу. У меня вот уже полчаса что-то неладно со зрением. Но мне даже не мерещится ничего.
Я отвернулся, чтобы дать отдых слезящимся глазам. Затем повернулся на восток.
– Черт побери, не скажу наверняка, что вижу что-то, но в то же время не исключаю такой возможности.
– А что там, по-твоему, может быть? – уныло спросил Ганзен. – Свет, что ли?
– Луч прожектора, направленный вверх. Пронзить эту пелену ему не под силу.
– Брось выдумывать, док, – устало проговорил офицер. – Чего человеку не привидится, когда он этого захочет. Кроме того, если это так, выходит, мы проскочили мимо «Дельфина». А это исключено.
– Ничуть. После того как мы начали карабкаться на эти окаянные торосы, я перестал ориентироваться во времени и пространстве. Вполне возможно, что я что-то видел.
– И сейчас еще видишь? – безразличным голосом произнес старпом.
– Может, и у меня галлюцинации, – признался я. – И все-таки мне кажется, что я не ошибся.
– Пошли, док. Двинулись в путь.
– Куда?
– Сам не знаю. – Зубы моряка так стучали, что я с трудом разобрал его слова. – Думаю, это не имеет особого значения…
Внезапно из середины пригрезившегося мне светящегося пятна, в какой-то четверти мили от нас, взвилась ввысь ракета. Рассекая пелену ледяных иголок, она взлетела к чистому небу, волоча за собой шлейф рдеющих алым пламенем искр. Вот она поднялась на пятьсот, а то и все шестьсот футов и тотчас рассыпалась ослепительными пурпурными звездами, лениво устремившимися к земле. Подхваченные ветром, они летели в западном направлении и гасли одна за другой. После этого небо показалось еще холоднее и пустыннее.
– Ты и сейчас полагаешь, что не имеет большого значения, куда идти? – спросил я у Ганзена. – Или, может, не заметил этот крохотный огонек?
– Великолепнее этого зрелища маменькин сыночек Ганзен в жизни еще не видел и не увидит, – с благоговейным трепетом произнес лейтенант. И с этими словами шлепнул меня по спине. Да так, что чуть не сбил меня с ног. – Добрались, док! – завопил он. – Добрались. Теперь я стал силен, как десяток человек. Дом наш, милый дом, мы к тебе идем.
И через десять минут мы действительно очутились дома.
– Господи, красота-то какая! – вздохнул Ганзен, переводя довольный взгляд с командира на меня, с меня – на стакан, который держал в руках, затем на воду, капавшую с меховой парки на пол командирской каюты. – Как хорошо дома! Тепло, светло, уютно. А я уж думал, что никогда не вернусь на свой корабль. В ту самую минуту, когда вверх взлетела ракета, я осматривался вокруг, выбирая себе местечко, куда бы лечь и помереть. Кроме шуток, командир.
– А как доктор Карпентер? – улыбнулся Суонсон.
– У него в мозгу какой-то дефект, – заявил Ганзен. – Похоже, он не понимает, что такое сдаться. По-моему, он просто упрям как мул. Такой уж это народ.
Шутливый тон, перескакивание с предмета на предмет объяснялись вовсе не теми облегчением и расслабленностью, какие приходят на смену нервным перегрузкам и напряжению. Ганзен был не таков. Я это понимал, как понимал и Суонсон. Вернувшись почти двадцать минут назад, мы успели рассказать обо всем, что с нами произошло, лишний пар был выпущен, и все ждали счастливой развязки. Казалось, все встало на свои места. Но после того как напряжение было снято и все встало на свои места, появилось время поразмышлять о том, что же произошло. Я прекрасно понимал, что перед умственным взором Ганзена встает обугленная, бесформенная груда плоти – все, что осталось от моего брата. Он не хотел, чтобы я говорил об этом, и я его не осуждал. Он даже не хотел, чтобы я вспоминал о случившемся, хотя и понимал, что такое невозможно. Это в натуре у самых добрых людей, даже если внешне они жестки и циничны.
– Словом, вы оба можете считать себя самыми счастливыми людьми на свете, – улыбнулся Суонсон. – Ракета, которую вы увидели, была третьей и последней. Зато до этого мы устроили настоящий фейерверк, который продолжался около часа. Как полагаешь, старпом, наши люди и уцелевшие зимовщики сейчас в безопасности?
– Дня два о них можно не беспокоиться, – кивнул лейтенант. – С ними все в порядке. На станции холодина, добрая половина членов экспедиции нуждается в лечении, но живы будут.
