Ночи тайного агента полностью

Сначала переписал пару документов, а затем сочинял кляузу. Мой первый опус ябедника посвящался надзирателю карцера. Вдохновенно очернил властителя электрошокера по полной программе. Он, оказывается, лодырничал, не бдел за мной и, даже, ленился пускать в ход электричество, когда я работал спустя рукава. Короче, получалась картинка лентяя и совсем не садиста. А что такому делать в тюрьме?! Разве что мотать срок в ней?!

В общем оформил пасквиль что надо и для пущей убедительности не только его подписал, но и оставил отпечаток большого пальца десницы.

Когда любопытное око исчезло с окошка, я спрятал творение на груди.

Остальное время в карцере прошло в нудной переписке бумаг часов по 14–16 в сутки. Когда вернулся в камеру № 42, то я ей обрадовался почти как свободе.

После утренней переклички вновь повели на работу по подземным коридорам. На одном из поворотов висел почтовый ящик, в него незаметно упала моя кляуза.

Вообще-то это явное издевательство: писать ничего кроме заданий не разрешается, а ящики для писем есть.

День прошел в нудной переписке. Вечером надеялся развеять нудность подземных будней разговором с Сато, но ему продлили наказание карцером еще на сутки за случайно оброненную кляксу на документ-оригинал.

Я скучал в одиночестве, размышлял о непредсказуемости судьбы, но дрема потихоньку развеяла глупые мысли, а вскоре ее сменил сон.

Мне снилась прекрасная глянцевая бумага, на которой изумительно смотрелись оттиски печатей. Я вдохновенно, испытывая истинное счастье, штамповал белые листы какими-то замысловатыми узорами. Цвета, размеры и рисунки печатей менял, так что узоры напоминали арабские ковры. Но если всмотреться, то в узорах проглядывало: утверждаю, согласовано, для документов, канцелярия и тому подобное.

Печати мягко, без шума оставляли оттиски, но очередная печать противно и неестественно резанула уши металлическим скрежетом. Следующий оттиск отозвался визгом, но не живого существа.

«Не живого?» — размышлял я.

«Дверь!» — ошеломила догадка, и я выскочил из сна и с нар.

Через распахнутые металлические двери пожаловали гости. Дверное полотно еще повизгивало противным металлическим голосом.

В полумраке различить лица невозможно, но зачем они явились, я уже смутно догадывался. В руках одного из визитеров угадывалась веревка.

«Удавка?!» — мелькнула неприятная догадка, сердце екнуло, а роба приклеилась к груди холодным потом.

На кого как действует страх, но меня иногда направляет на подвиги. Недолго думая я вложил всю мощь правой ноги в череп гостя с удавкой. Пока падающее тело увлекало на пол обоих оставшихся киллеров, я подхватил выпавшую удавку и затянул тугую петлю еще на одном убийце-неудачнике. Третий, придавленный обмякшими телами товарищей и моим коленом, не мог толком оказать сопротивление, а я со смаком приложился по его роже кулаком.

Еще троица не очнулась, а я их успел связать в один ком и приторочить к двери.

Вскоре мои пленники стали приходить в себя и с неохотой отвечать на вопросы. А когда охота пропадала, то я ее восстанавливал дубинкой по бокам.

«Зря, ребята, принесли дубинку! — с ехидцей размышлял о превратностях судьбы. — Не готовь другому дубинку, как бы самому по бокам не схлопотать!»

Доисторическое оружие помогло выяснить, что пожаловали ко мне охранники. Они пришли удавить меня и отрезать пальцы.

— Зачем пальцы? — искренне удивлялся я, хотя зачем меня, бесправного зека убивать, тоже не понятно.

— Нет отпечатков, а значит и нет доказательств, что кляуза на надзирателя карцера твоя. Нет заявителя — нет и разбирательства.

Только сейчас до меня дошло, на сколько рисковал, выписывая глупые каракули.

Утром пришла смена надзирателей, не нашла кого сменять, и начался переполох. Только минут через 10 после тревоги нашли ночную смену связанной. Может, замяли бы происшествие, но сигнал тревоги автоматически доходит до руководства Канцелярии, и они прибыли на этаж почти в одно время с обнаружением связанной тройки.

Начался допрос с пристрастием. Уже сломленные дубинкой надзиратели во всем сознались. А я красочно дополнил их показания. Следователям ух как не хотелось «топить» своих, но после первых признаний на бумаге они не могли дать обратный ход делу. Как говорят, что написано пером, не вырубишь топором.

Буквально со следующего дня мое положение в Канцелярии строгого режима кардинально изменилось. Зеки обращались с почтением и просьбами решать спорные вопросы, а мой суд стал здесь законом. А надзиратели хоть ненавидели негласного судью, но побаивались, а вдруг на них накатаю «телегу», и даже разрешили не выходить на работы. Питался не с тюремного стола, а из кухни, обслуживающей надзирателей и иную начальствующую шушеру. А поскольку я делил камеру с Сато, то и он перешел на улучшенное питание.

Короче, стал самым уважаемым зеком на этаже, а возможно и на всей Канцелярии. У нас в камере даже установили телевизор, снабжали литературой по заказу, и я как мог, осваивал культуру планеты.