— Я не живодер! — нервно подергивает озябшими плечами усталая женщина. — Я бы не смогла сама. Это жестоко.
— А воспользоваться болезнью Риты не жестоко? — в глазах моего мужа настоящая боль, но он сдерживается и говорит тихо, без нажима.
— Эти ваши собаки! — вдруг восклицает Таисия Петровна. — Фома, Ерема, Туман… На них вы с отцом всегда обращали внимания больше, чем на меня…
— Глупости. Чушь, — по-прежнему тихо возражает Никита. — Ты бредишь, мама. Это друзья. Это лучшие в мире существа, но они не заменят ни мать, ни жену. Почему Туман? Чтобы я продолжал подозревать Вяземского? Или его дочь?
Таисия Петровна с какой-то жалостью смотрит на меня и как-то кокетливо говорит:
— Лучше дочь, но и отца достаточно.
— Мама, — Никита отпускает меня, берет материнские руки в свои и произносит неожиданные для меня слова. — Мама, где папино прощальное письмо?
Я поняла, что нельзя оборачиваться назад,
нельзя даже пытаться оборачиваться назад.
Жизнь — это улица с односторонним движением.
Пора уже оставить прошлое в покое и
жить настоящим, учитывая,
что не так уж много нам отпущено будущего…
— Императрица… Надо же… Второй раз… — Таисия Петровна вертит в руках карту, на которой изображена величественная женщина на троне, покрытом красным покрывалом с золотой вышивкой. — Мне выпала перевернутая Императрица, а на тебя, Никита, я расклад делала — получила Императрицу неперевернутую.
— Да? — спокойно спрашивает Никита, так и не дождавшись ответа на свой вопрос о письме. — Это хорошо или плохо?
— Для меня очень плохо, — горько улыбается женщина. — Много проблем. Эмоции только негативные. Эгоизм, жадность, ревность.
Таисия Петровна звонит в маленький бронзовый колокольчик, и пожилая женщина, которую я никогда не видела, приносит ей на серебряном подносе рюмочку хереса и чашку кофе. Мать Никиты с достоинством, смакуя, выпивает херес, делает глоток кофе и продолжает говорить:
— Перевернутая Императрица говорит о депрессии и долгом периоде одиночества.
— Наверное, это был и твой выбор тоже? — неожиданно мягко спрашивает Никита. — Ты столько лет обманывала меня, всех.
— Обманывала? — пожимает плечами мать, допивая кофе маленькими глотками. — Не рассказывать — не значит обманывать. Столкнешься с подобным — поймешь.
— Ты не хотела рассказывать о письме? — продолжает настаивать Никита и буквально забрасывает мать вопросами. — Почему? Я могу его увидеть? Ты его сохранила?
— Нет! — неожиданно фыркает Таисия Петровна, что идет вразрез с ее элегантным образом. — Я его не сохранила. Это было нытье растерявшегося мужика. Не те слова, которые передают потомкам.
И мне режет слух просторечное слово «мужик», так не вяжущееся с тем, что я представляла себе о матери Никиты.
— Что он написал, ты помнишь? — Никита снова обнимает меня за плечи, вызвав усталый, раздраженный взгляд матери.
— Помню, я не Рита! — Таисия Петровна вертит в руках Императрицу и повторяется. — А на тебя, сынок, она выпала неперевернутой. Какая капризная эта Императрица!
— Но это ведь хорошо, что неперевернутой? — невольно задаю я вопрос, на который мать Никиты с удовольствием отвечает.
— Это просто прекрасно! — бодро восклицает она, снова звоня в колокольчик. — Жизненная сила. Поворот судьбы только к лучшему. Награда за страдания, за пережитое.
И я вижу искреннюю материнскую радость в ее блестящих от близких слез глазах. Она не притворяется, это очевидно. Жалость медленной волной поднимается внутри меня, пропитывая каждую клеточку тела и наполняя мои глаза влагой.
Вторая рюмка хереса и вторая чашка кофе появляются на столике.
— Ты не хочешь отвечать мне, мама? — Никита смотрит в материнские глаза тепло и почти нежно, но настойчиво. — Почему?
- Не вижу смысла! — категорично говорит она, мгновенно высушив слезы и закашлявшись от резкости собственного тона. — Что это изменит? Десять лет назад я потеряла не только мужа, но и сына. Ты презираешь меня, я знаю.
— Я был не прав, мама, — Никита заметно бледнеет. — И мне так жаль, что я поторопился с выводами. Но если ты будешь справедлива, то вспомнишь, что сама же меня на них и навела.
Таисия Петровна откидывается в кресле и странным, растревоженным взглядом смотрит на сына.
— Нет, Никита! — не сразу, но не соглашается она. — Все выводы ты сделал сам. Я никогда не облекала в слова твою версию произошедшего.
— Твоя ненависть к Вяземскому всегда была показной, мама, — терпеливо отвечает Никита. — Я видел за ней если не любовь, то симпатию. Я буквально чувствовал ее. Я проверил твой телефон. Десять лет назад большая часть звонков на нем, и днем и ночью, предназначалась Илье Вяземскому. Накануне смерти отца вы виделись в номере центральной гостиницы в течение трех часов. После его смерти вы разговаривали около часа по телефону.
