— Не могла, — качает головой Никита: отрицательно мне и утвердительно Злате, подкладывающей еще один блинчик на его тарелку. — Слишком много людей работало на твою поездку.
— Что? — давлюсь я кофе. — Что ты имеешь в виду?
Никита смущенно (смущенно?) улыбается, зачерпывая сметану.
— Жданов? — возмущенно спрашиваю я.
— Сначала Быстров, потом Жданов, — тщательно жуя, отвечает Никита.
— Это мужская солидарность? — поражаюсь я тому, как провели меня мои близкие друзья.
— Не совсем, — признается муж, откладывая вилку. — Сначала меня всячески запугивали, пообещав уничтожить морально и физически, даже номер участка на кладбище сообщили, потом взяли с меня тысячу обещаний не расстроить тебя, не обидеть.
— Ты обещал? — хихикаю я, с нежностью думая о Максе и Игоре.
— Я поклялся на крови! — зловещим шепотом сообщает Никита. — И они поверили. Почти.
— Ты расскажешь мне о Тумане? — осторожно спрашиваю я, меняя тональность нашего общения. — И вообще… Что ты решил обо всем, что было тогда. Всё забудешь или будешь разбираться?
— Мы разберемся вместе, — обещает он, накрывая мою ладонь своей.
— А если нет? — всё-таки говорю я, не скрывая своих сомнений.
— Просто будем жить дальше, — отвечает он. — То, что мой отец отнял у себя жизнь, не повод терять бессмысленно наши жизни.
— У тебя есть план? — надеюсь я, почувствовав облегчение.
— У меня их десятки, — грустно говорит Никита, кивком отпуская Злату. — Было. Остался один. Его и будем воплощать.
Отец ждет нас в своем кабинете, куда провожает нас Аркадий Сергеевич, предупредительный, бодрый и какой-то лукавый. Вяземский встает из-за стола и идет нам навстречу. Отец обнимает меня и целует в лоб, потом протягивает руку Никите. Мой муж пожимает ее крепко, без колебаний, прямо глядя моему отцу в его холодные стальные глаза.
— В гостиной накрыты чай и… виски с коньяком, — осторожно шутит мой отец. — Прошу к столу!
— Не поверишь, Никита! — отец греет в ладонях коньячный бокал. — А ведь мы с Алексеем, твоим отцом, даже обговаривали вашу с Лерой помолвку, когда она родилась.
— Обговорили? — не удивляется Никита.
— Нет. Алексей сказал, что тебе уже десять и так долго ты ждать мою Леру не будешь, — грустно усмехается отец. — Мы посмеялись, выпили с ним. На том и закрыли тему. Он делал ставку на Ковалевских. Их Маргариту.
— Почти получилось! — встреваю я в диалог. — Если бы она не заболела…
— Вряд ли, — мягко возражает Никита. — Рита всю жизнь возле меня. Она мне как сестра.
— Остались только я и Тася… — отец жестами просит у меня разрешения закурить. — Кто может рассказать тебе правду. Но я не хочу этого делать.
— Почему? — мрачнеет Никита. — Вы боитесь меня огорчить?
— Бог тобой! — грусть в глазах отца физически ощущаема. — Лет тридцать назад я бы этого боялся… А сейчас я боюсь сломать тебя.
— Я крепкий, — возражает Никита, беря меня за руку.
— У меня только информация, — вздыхает отец, допивая коньяк. — Но я уверен, что и доказательства есть. Но не у меня. Я всегда знал, что они есть. Но не давал никому ими воспользоваться. Сможешь достать — забирай…
— Папа! — вырывается у меня. — Да говори же!
— А вот этого я боялся… — отец подливает себе коньяк. — Я так боялся, что ты его полюбишь… а он раздавит тебя своей ненавистью. Или наоборот… Он полюбит тебя, а ты уничтожишь его своим равнодушием. И тогда я не сдержу слово, данное Алексею. Очень хотелось сдержать, хотя… Я ему уже ничего не должен. Совсем ничего.
Наступает тишина. Я больше не вмешиваюсь в разговор. Никита гладит мою руку, лежащую на столе. Отец смотрит на наши соединенные руки и начинает говорить:
— Ты выбивал дверь в кабинет отца до тех пор, пока тебе не помогли ее открыть?
— Да… — хрипло отвечает Никита, сжимая мою ладонь.
— Потому что цельная дверь из массива дуба была закрыта изнутри, — констатирует мой отец, Никита кивает.
— Отец закрылся и застрелился, — Вяземский впивается острым взглядом в моего мужа.
Еще одно хриплое «да».
— А где его прощальное письмо? — мой отец не спускает с Никиты глаз.
— Его не было, — отвечает Верещагин, сглатывая, как при больном горле.
— Оно было, — резко отвечает отец. — Ты сам слышал выстрел?
— Нет, — Никита отрицательно машет головой. — Выстрел слышала охрана. А меня позвала Злата. Откуда вы знаете о прощальном письме? Это предположение?
— Нет. Это факт. Я его видел и читал, — отец устало откидывается на спинку стула.
— Как?! — выдыхаю я.
— До того, как уехать к себе, Алексей был у меня. Во всем признался. Просил прощения. Я не смог его простить, — как-то буднично отвечает мой отец, словно перечисляет блюда из меню в ресторане.
— Простить за что? — так же спокойно переспрашивает Никита, и только по легкому дрожанию его руки, держащей мою, я понимаю, что он волнуется.
— За то, что он сделал с Ковалевскими, — тихо говорит мой отец.
— Это он? — Никита резко и надрывно кашляет. — Но почему?
