— Всё на кухне и всё горячее! — растолковывает Злата. — Могу подать в любое время.
— Не нужно! — смеюсь я. — Мы приехали с ужина.
— Спасибо! — реагирует и Никита. — Если нам что-то понадобится, то мы возьмем сами. Отдыхайте!
Никита ведет меня в свою спальню, в которой я никогда не была. Это огромная комната с невероятно большой кроватью. Жаль, Сашка не видит, она бы долго смеялась: она столько лет считала самой большой на свете кроватью мою кровать дома у мамы.
Увидев мои расширившиеся глаза, Никита ласково усмехается и, взяв мое лицо в ладони, окунает свой взгляд в мой. Просто ныряет. И сразу тонет. Но не барахтается, захлебываясь, а просто тонет, смирившись и наслаждаясь этим.
— Не вздумай представлять меня на этой кровати с кем-нибудь! Этот дом построен для тебя, для нас!
— Я как раз нас и представила… — искренне отвечаю я, видя, как он задыхается от моих слов.
— Сегодня я буду твоей горничной, — шепчет он, приближая свои губы к моим.
— Сегодня? — моя очередь усмехаться. — Не знаю, что ты себе надумал о моей предыдущей жизни, но у меня никогда не было прислуги, в отличие от тебя.
— Да, — соглашается он, положив теплые ладони на мою голую спину. — У меня с детства была прислуга, но никто не помогал мне снимать вечерние платья. Я их просто не носил. Они мне не шли так, как идут тебе.
— Но ты, несомненно, умеешь их снимать, — вредничаю я.
— Лера! — стонет он мне в ухо. — Мне сорок лет. Не думаешь же ты, что я достался тебе… девственником?
— Не думаю, — шепчу я в ответ, касаясь губами его подбородка. — Я хочу в душ.
— Я отнесу тебя туда, — обещает он, начиная снимать с меня платье.
Теплые сильные струи воды бьют по его широким плечам, обдавая меня мелкими сладкими брызгами, которые я по-детски ловлю ртом. Я не понимаю, почему они такие сладкие, почему по вкусу напоминают детский прозрачный сироп от кашля, который я время от времени прописываю Ваньке.
Вообще всё вокруг кажется мне нереальным и происходящим не со мной. И белоснежная плитка, которой выложены стены ванной комнаты, и грифельно-черная, которой выложен пол. И большая душевая кабина, размерами рассчитанная явно не на одного человека, и сверкающий металлическим блеском овальный круг, из которого идет теплый дождь. И двое красивых молодых людей, чьи обнаженные тела отражаются на запотевшей зеркальной стене размытыми силуэтами, словно нарисованными на морозном стекле, причудливо, интимно, с любовью.
— Как ты решилась? — очередную порцию сладких сиропных брызг на моих губах слизывает его теплый язык.
— На что? — отрешенно спрашиваю я, наслаждаясь и теплом воды, и ее сладостью, и прикосновением его губ.
— На то, чтобы вернуться ко мне да еще в качестве жены, — отвечает он, обнимая меня и прижимая к себе.
— А! — вскрикиваю я по привычке. — Ты намочишь мои волосы!
— Высушим… — он легко скользит губами по моей шее, опускаясь всё ниже и ниже.
— Высушим, — вторю я ему, перестав расстраиваться, что придется ложиться постель с мокрыми волосами, чего я не делала никогда в жизни.
— Ты не ответила, — напоминает он моему мокрому плечу. — Как ты решилась?
— Не смогла без тебя, — отвечаю я. — Это официальная версия.
— А неофициальная? — его губы продолжают путешествие по моему телу, совершенно бессовестно отвлекая от своего же вопроса.
— Не хочу стать старой, страшной и в одиночестве закончить дни в доме престарелых, — капризно сообщаю я, напоминая его прощальные слова.
— Если бы я знал, что именно этого ты боишься, я бы пугал тебя этим с первой встречи, — лаково-предупредительно говорит он моему животу. — Эх! Сколько времени потеряно!
И мы перестали терять время. Вкус капель воды стремительно меняется: от сладкого к терпко-острому.
— Почему потолок черный? — спрашиваю я Никиту через несколько часов, глядя в глубокую обсидиановую темноту.
— Чтобы не белый, — просто отвечает он, целуя меня в висок. — В белом цвете есть какая-то безнадежность.
— А в черном надежда? — удивляюсь я, проводя пальцем по его сильной груди, чувствуя, как вздрагивает от моего прикосновения его большое тело.
— А ты видишь в нем только одиночество, замкнутость и жестокость? — теперь его палец кружит по моей груди.
— Нет. Я вижу в нем силу и упорство мужчины, — философствую я, ощущая поднимающуюся из глубины тела нежность.
— Я знаю, кто отравил Тумана, — вдруг говорит Никита, гладя мои распущенные волосы.
— Кто? — холодею я, тут же потеряв игривое настроение. — Мой отец?
— Нет, не он, — отвечает Никита. — Завтра, милая… Всей этой историей мы займемся завтра.
Черный потолок исчезает из поля моего зрения, перекрытый крупным телом любимого мужчины.
Злата суетится вокруг нас, то подливая кофе, то накладывая новую порцию свежих ноздреватых блинчиков.
— Ты любишь со сметаной? — спрашиваю я мужа, который с прекрасным аппетитом поглощает третий блинчик.
— Да. А ты с джемом? — улыбается он. — Сколько мелочей друг о друге мы еще не знаем!
— Выучим! — оптимистично заявляю я. — Было бы время…
— Будет! — категорично заявляет Никита. — Теперь всё время наше.
— Я могла не приехать, — ворчливо напоминаю я, видя его довольный взгляд.
