Я вспоминаю свадьбу Вари и Максима. Отчетливо помню собственные мысли, которые приходили мне тогда в голову: я хочу так же. И вот сейчас теплая волна любви к этому высокому сильному мужчине согревает меня, давая ощущение защищенности и покоя, такое же широкое и мощное, как его плечи.
— Я не против, — киваю я мужу. — Пусть будет свадьба.
— Ура! — кричат Женька, Евгений и Федор, Тимофей ворует розочку и на всякий случай перепрыгивает с рук Женьки на подоконник, прячась за штору.
— Лера! ЗИС 110Б! — как молитву, благоговейно произносит Федор. — Красавец! Сам белый. Салон белоснежный. Задний привод. Механика. Сто сорок лошадей!
Я почему-то представляю возле неизвестного мне ЗИСа Аркадия Сергеевича в элегантном черном костюме и ядовито-зеленой бабочке. Вспоминаю, как Виктор Сергеевич называл его пижоном.
— Надеюсь, мы приглашены? — радостно возбуждается Женька. — У Тимоши есть фрак и бабочка!
— Будем рады! — усмехается Никита. — Будут только друзья и близкие. Никаких нужных людей.
Тимофей высовывается из-за шторки и скалится, показывая довольно внушительные клыки.
— Это мы так улыбаемся! — объясняет Женька.
— У тебя не осталось вопросов к матери? — осторожно спрашиваю я лежащего рядом мужа, чей строгий профиль отбрасывает четкую тень на прикроватную стену. — Ты нашел успокоение в ее объяснениях?
Никита долго не отвечает, потом поворачивается ко мне, встречаясь со мной потерянным взглядом.
— Ты поняла, почему возле отца не нашли письмо?
— Его забрала Таисия Петровна, — отвечаю я, проводя пальцем по его скулам и чувствуя, как напрягается всё его тело. — Из кабинета есть еще одна дверь. Пока ты выбивал одну, она ушла через другую, унося с собой письмо.
— Это половина правды, — вздыхает Никита, ловя ртом мой палец, путешествующий по его полным губам.
— А что во второй половине? — пугаюсь я. — Что-то еще, чего я не знаю?
Никита резко встает с постели и отходит к окну. Мы не задергивали шторы. Ночь сегодня ясная, холодная. Звезд немного. Очень тонкий месяц изящной золотой скобкой украшает чернильное небо.
И, как всегда, в темноте, задолго до рассвета, тревожно и тоскливо на душе, если есть из-за чего расстраиваться. А у Никиты есть причина переживать: десять лет убежденной ненависти и глубокой скорби. Но теперь некого ненавидеть… и надо ли скорбеть?
Все эти сомнения написаны на лице Никиты, повернувшегося ко мне в порыве откровенности.
— Мой отец — предатель и вор, изменник и лгун. По словам моей матери и твоего отца, еще и трус. Лера! Это мой… мой! отец! Сильный, умный, честный, самый лучший на свете человек! За десять лет моя мечта о мести его убийцам, людям, подтолкнувшим его к самоубийству, стала не просто холодным блюдом — она стала единственной жизненной целью! Блюдом изысканным, из меню самой высокой кухни!
— Я понимаю, — искренне расстраиваюсь я, тоже вставая с постели.
Беру со спинки стула его большой банный халат и прячусь в него, ощущая озноб и желание согреться. Халат пахнет любимым мужчиной и домашним теплом.
— Вряд ли, — выдыхает Никита, прижимая меня к себе. — Она никогда не покажет это письмо, потому что оно не прощальное…
— Не прощальное? — ничего не понимаю я. — А какое?
— Скорее всего, просто покаянное, чтобы отсрочить гнев и действия Вяземского, которые могли его уничтожить и как бизнесмена, и как человека, — Никита ласково берет меня за подбородок, но не целует, а внимательно вглядывается в мои глаза.
— Это космос, — неожиданно шепчет он.
— Что? — удивляюсь я его словам.
— Твои глаза, — продолжает шептать Никита. — Они хрустально прозрачные, но постоянно меняющие цвет.
— Просто серые, — улыбаюсь я.
— Нет! — спорит муж. — То светлые и невероятно глубокие, как космос. То темные и пугающе красивые, как космос.
— Да ты поэт! — шутливо иронизирую я.
— Не поэт, — мягко смеется он. — Но, как оказалось, способен и к словотворчеству. Когда я думал, что потерял тебя, то тратил долгие часы на подбор убеждающих слов.
— Давай! — веселюсь я. — Убеждай!
- Я хотел сказать, что был твердолобо упрямым, мстительно злым и иррационально нелогичным, но… — Никита ласково гладит меня по голове, как маленькую девочку. — Но одна прекрасная девушка убедила меня, что надо быть мягко доверчивым, безусловно добрым и рационально мыслящим.
— Неужели? — искренне удивляюсь я. — Такой резкий поворот на сто восемьдесят градусов! Голова не кружится?
— Кружится… — соглашается мой новый старый муж. — Еще как кружится! Показать?
— Мне показалось или ты хотел говорить о чем-то другом? — тревожусь я, видя и темные круги под его глазами, и растерянную грусть в глазах.
Никита долго молчит, обнимая меня и грея своим большим телом, потом отстраняется и говорит:
— Ты не догадалась?
— Нет… — совсем теряюсь я, не понимая, что именно его беспокоит. — Тебе так нужно это отцовское письмо? Что ты хочешь в нем найти?
— Мать уничтожила письмо, — с нажимом отвечает мне Никита. — Она этого не сказала, но это очевидно.
— Возможно, правильно сделала? — осторожно начинаю я. — Иначе следствие узнало бы о мошенничестве и отравлении. А значит, об убийстве Ковалевских.
