— В семье Верещагина много женщин? — удивляюсь я.
— Немало, — коротко отвечают мне.
Пока сижу в магазине готового платья и жду очередного предложения от проворного и общительного продавца-консультанта Наталии, звоню Сашке.
— Семейный ужин? — задумавшись, переспрашивает она. — Званый? С папарацци?
— Скорее всего, — расстроенно вздыхаю я. — Еще с большим количеством женщин.
— Им всем капец! — уверенно провозглашает моя подруга. — Смотри, чтобы от зависти не отравили невзначай…
— Так от зависти или невзначай? — не удерживаясь, смеюсь я, как всегда, подзаряжаясь Сашкиной энергией.
— Да какая разница! — хихикает она в ответ. — Либо восхитятся и полюбят, либо поразятся и возненавидят. Третьего не дано!
Третьего не дано… Разглядываю себя в зеркале. Черное чайное платье миди с многослойной пышной юбкой и мандариново-коралловой вышивкой по вороту и подолу. На небрежную прическу с косой «рыбий хвост» у мастера ушел почти час. Персиковые тени на веках — выбор стилиста, который делал мне макияж и причитал:
— Какие глаза! Боже, какие глаза!
Виктор Сергеевич оценивающе смотрит и одобряюще улыбается, помогая мне надеть серый длинный плащ.
— Подойдет? — дерзко спрашиваю я, отправляясь к машине.
— Уверен, что более чем, — отвечает мне мужчина.
В загородный дом семьи Верещагиных мы едем почти полтора часа. Всё это время я слушаю негромкую музыку и мучительно думаю, как мне вести себя дальше.
Никита встречает нас на крыльце. Один. Высокий, спокойный, опасный.
— Хороший у меня вкус на жен, — дежурно шутит и улыбается он, глаз его эта широкая улыбка не касается. Они холодные, настороженные. И сам он напряжен, я чувствую это по окаменевшим мускулам руки, на которую кладу свою ладонь.
— И вам добрый вечер! — вежливо говорю я. — Не могу сказать о себе так же.
— Спорное утверждение, — спокойно отвечает он, провожая меня в огромную гостиную, где накрыт длинный стол. — До нашей регистрации я входил в топ десяти самых завидных женихов нашей страны.
— Я завидую только двум людям в своей жизни, — сообщаю я «мужу». — И ты в это число не входишь.
— Быстровым? — спрашивает неожиданно Верещагин, и я резко останавливаюсь, удивившись, как он мог догадаться.
Никита смотрит на меня внимательно и с недоброй усмешкой говорит:
— Два года наблюдений дают возможность разобраться даже в деталях. Но завидовать чему-то эфемерному глупо. Разлюбить может каждый, разочароваться, предать. Никто от этого не застрахован. А у Быстровых вообще всё подозрительно хорошо. Так не бывает.
— Не бывает? — не верю я в то, что слышу. — Ты говоришь это живому свидетелю. Плохой из тебя наблюдатель. Быстровым нельзя не завидовать. Причем это и не зависть вовсе. По крайней мере, у нас, их друзей.
Не понимаю, почему вдруг испытываю глубокую потребность объяснить то, что чувствую большую часть жизни по отношению к Варьке и Максиму. Все мы чувствуем: я, Сашка, Игорь, Вовка. Это не гадливое ощущение досады от того, что у меня такого нет, а настоящее восхищение глубиной и силой любви двух моих друзей. Любви, которую они вырастили и выстроили с детства. Любви, которую хочет испытать каждая женщина и каждый мужчина. Хотя нет… Вспоминаю, как учительница литературы, мать Максима, Наталья Сергеевна запрещала нам в сочинениях использовать слова «каждый», «любой», «все», «всякий».
— Какими бы положительными, прекрасными, благородными не казались вам какие-нибудь чувства, эмоции, переживания, человеческие качества или поступки, избегайте обобщений. Вам ничего «каждый» и «всякий» не должен, — говорила она и, конечно, была права.
Вот он, Никита Верещагин, состоятельный и состоявшийся, самодостаточный и умный. Ему ничего не докажешь, если он в такую любовь не верит. Не верит — значит, и не получит.
— Наконец-то! — слышу я громкое радостное восклицание.
Нам навстречу стремительно двигается женщина. Я знаю ее. Она невысокая, рыжеволосая и искренне мне улыбается, радушно распахивая руки для объятия. Веснушки и курносый нос. Вечернее кружевное платье в пол цвета спелой груши конференция. Маргарита Ковалевская.
Трачу пару секунд на принятие решения: отстраниться или нет. Поздно. Ковалевская меня обнимает, крепко, по-настоящему.
— Рада познакомиться! Очень! — весело говорит она, отпустив меня. — Вы… красавица! Слов нет! Это вообще законно?
— Что? — вежливо спрашиваю я, Маргарита мне нравится.
— Быть настолько красивой! — смеется Ковалевская. — Как вы с этим справляетесь?
— Вполне успешно, — осторожно отвечаю я. — Есть некоторые неудобства, но к ним можно привыкнуть.
— Ого! — восхищенно хлопает в ладоши Маргарита. — И никаких комплексов? Смущения? Отнекиваний? Вот так, да?! Я красивая — получайте!
— Приблизительно, — киваю я. Да. Маргарита Ковалевская мне определенно нравится.
— У моей жены устойчивая психика и высокая самооценка, — неожиданно нежно произносит Верещагин, начиная поглаживать мою руку, лежащую на его локте. — Лера! Это моя подруга Маргарита Ковалевская. Рита! Это моя любимая жена Валерия Князева.
