— Не доверять другу — нелепица. Значит, он не друг. Не доверять любимому — катастрофа. Значит, он не твоя судьба, — уверенно говорю я мрачному и недовольному моими словами мужчине, который сейчас нависает надо мной с выражением лица, больше подходящим прокурору, зачитавшему приговор серийному убийце. Он и удовлетворен своим приговором, и очень раздосадован тем, что закон не позволяет просто вздернуть преступника. Без суда и следствия.
— Так мы болтаем? — вдруг расслабившись, спрашивает он, возвращаясь на диван и рукой демонстрируя жест гостеприимства: мол, садись, не стесняйся.
— О чем? — удивляюсь я приглашению. — У нас на всё диаметрально противоположные взгляды. О любви и дружбе уже не поговорим.
— Мы можем поговорить о предательстве, — подбрасывает тему Никита, наливая себе еще виски в бокал со льдом.
— У меня нет опыта, — говорю я, садясь на противоположном конце длинного дивана. — Мои друзья меня не предавали. Длительных отношений с мужчинами у меня никогда не было, и они меня тоже не предавали.
— А отец? — впившись в меня болезненно острым взглядом, пытает Верещагин. — Его уход из семьи разве не предательство?
Размышляю, прежде чем ответить.
— Моя мама сказала мне, что папа уходил тогда не к женщине. Просто он уходил от нее. По ее же просьбе, — зачем-то честно отвечаю я на неудобный вопрос «мужа». — У меня нет оснований ей не доверять.
— Что за семейка у тебя блаженная! — почти с отвращением говорит Верещагин. — Брошенная женщина с ребенком не винит мужа в уходе из семьи. Дочь, выросшая с матерью-одиночкой, общается с отцом, не воспитывавшим ее. Не просто общается, а даже отказывается его проучить за подлость и предательство.
— У меня непростые отношения с отцом, — я снова предельно честна. — Я долгое время, действительно, была обижена на него за то, что он оставил маму. Но потом, в том числе и благодаря маме, эта обида прошла. Да. У нас с ним нет близких отношений, но у нас есть порядочные отношения.
— Порядочные? — Верещагин откидывается на диване, обманчиво демонстрируя расслабленность и равнодушие. — Порядочный человек порядочен во всем. Нельзя быть таковым в семье, но не быть таковым за ее пределами.
— Поскольку тебе это качество не свойственно, не вижу смысла обсуждать его отсутствие у моего отца, — дерзко говорю я.
— Тебе не удастся меня оскорбить, — спокойно отвечает на мою дерзость Никита, отхлебывая виски. — Ты права. У меня нет этого качества. Хорошо, что ты это понимаешь. Не будет сюрприза, когда…
Он замолкает и не отрываясь смотрит в мои глаза, потом, сглотнув, говорит:
— Я раньше никогда не понимал этого слащавого сравнения глаз с омутами. Теперь понимаю… В детстве в одном из таких чуть не утонул. Отец спас.
— Тебе не обязательно говорить мне комплименты, — чувствую, что улыбка моя получилась кривой и неискренней. — Я в курсе, что у меня большие и красивые серые глаза. Это видно и тебе, я понимаю. Этого вполне достаточно.
— Устала от комплиментов? — злится Верещагин. От его расслабленности не осталось и следа. — Знаешь, что красива, и пользуешься этим?
— Как именно? — уточняю я вежливо, собираясь встать и уйти. — Вынудила тебя жениться на мне?
Какое-то из только что сказанных мною слов или моя интонация приводят к тому, что Верещагин оказывается сидящим рядом и опять хватает меня.
— Я знаю, по какой причине нас разведут, — морщусь я от боли. — Бытовая драка и мои синяки.
Никита тут же отпускает меня и неожиданным, трогательно незнакомым мне жестом ерошит свои волосы.
— Прости, — бормочет он. — Я до тебя никогда не хватал женщин. Даже позыва не было.
— Они хватали тебя? — весело уточняю я, так мне нравится его растерянность. — Тогда ты не альфа-самец. Он всё и всех хватает сам и первым.
— А! — фыркает Верещагин. — Твоя дурацкая иерархия самцов!
— Не моя. Не дурацкая. Но иерархия, — смеюсь я. — Психологи делят вас на группы по буквам греческого алфавита.
— Можно узнать критерии деления? — по-доброму мне улыбаясь и гипнотизируя мои губы, спрашивает Никита. — Очень уж хочется узнать, кто я. А то вдруг я делаю что-то не так, как положено представителю моей группы. Это ж какой позор! Надо же соответствовать!
— Критерии просты, — мне вдруг становится легко и еще веселее. — Степень доминирования в обществе, уважение среди мужчин, успех в работе, популярность у женщин.
— Да? — разочарованно спрашивает Верещагин. — То есть не все завязано на сексе?
— По Фрейду всё, — отвечаю я и поздно понимаю, что сказала провокационную вещь.
— Всё? — мужчина отставляет стакан и подается ко мне всем телом.
— Я имею в виду, что Фрейд считал развитие личности именно психосексуальным, — объясняю я, напрягшись и отодвигаясь. — Мне кажется, твоя личность уже достигла пределов своего совершенства. Я не знаю, кто ты из самцов. Мне это безразлично.
— Так уж и безразлично? — резкое движение — и его правая рука на моей талии, левая на шее сзади.
Трудно изображать безразличие, когда сотрясает внутренняя дрожь, грозящая выйти наружу истерикой. Вот бы Сашка удивилась! Хоть видео снимай…
