— Конечно! — не менее презрительно отвечает он. — Если учитывать желания всех, то придется отказаться от собственного плана. А это не входит в мой план.
— Когда же я узнаю суть своей роли? — решаюсь спросить я, разозленная его тавтологией. — Ты хочешь пустить моего отца по миру, а меня опозорить публично?
— Очень неумный план, — зло усмехается Верещагин. — Твой позор — теперь и мой позор. Муж и жена — одна сатана. Я не собираюсь разорять твоего отца. Он всё отдаст сам. Всё сам. Как он любит…
— Мы можем поговорить в другом месте? — оглядываясь на дверь туалета, спрашиваю я.
— Естественно, — Никита отпускает мою шею и берет за руку. — У нас дома. В нашей новой квартире.
Мы прощаемся с Федором и его гостями и идем в машину.
— И где мы живем? — спрашиваю я, демонстрируя «мужу» заинтересованность.
— На пересечении Нового Арбата и Никитского бульвара. Театральный дом на Поварской, — насмешливо отвечает Верещагин. — Устраивает?
— Менее километра от Кремля? — не удивляюсь, констатирую. — Зачем такая роскошь?
— У моей жены должно быть всё самое лучшее, — просто отвечает Никита.
— У настоящей — да, несомненно, — искренне соглашаюсь я. — Так и будет, не сомневаюсь. А для этого спектакля это просто декорации. Не слишком ли дорогие?
— Отчасти, — кивает мне Верещагин. — Тебе понравится. Пентхаус на втором этаже с камином.
— Хоть с бассейном, — устало выдыхаю я. — Ты плохой режиссер, если думаешь, что я буду там жить.
— Я не думаю — я уверен, — желчно отвечает Никита. — У тебя нет выбора.
— Выбор есть всегда, — возражаю я. — Пока человек жив, выбор есть всегда.
— Вот именно… — глаза Верещагина прожигают меня насквозь. — Пока жив…
Квартира на втором этаже огромная, но… неожиданно уютная. Четыре основных цвета: мягкий светло-серый, кремовый, терракотовый и спокойно-оранжевый своим теплом создают ощущение комфорта. Действительно, камин. Настоящий камин в центре Москвы.
— Очень красиво! — вырывается у меня. — Со вкусом. Сам выбирал?
— Не совсем… — уклончиво отвечает Верещагин. — Проходи. Здесь всё твое.
— Спасибо, не нуждаюсь, — как можно тверже отвечаю я. — И прекрати, пожалуйста, эти намеки. Мы не семья и не влюбленные. Жить вместе мы не будем.
— Почему? — как так быстро Никита сократил между нами расстояние, я не понимаю. Только что я стояла возле камина, а он на пороге большой гостиной — и вот он держит меня в крепких и сильных объятиях. — Тебе не приходило в голову, что это может быть просто судьба?
— Судьба — это то, что делается с нами против нашей воли, но меняется под влиянием наших усилий, — говорю я, чувствуя жар его рук и прилагая эти самые усилия, чтобы освободиться.
— Бороться с судьбой трудно, но возможно, — соглашается он шепотом, не сдавая позиции и не отпуская меня.
— Вот я и борюсь, — мой ответный шепот в его левое ухо показывает, как трудно ему держать и себя, и меня в руках.
Звонок телефона заставляет вздрогнуть уже обоих. Верещагин потрясенно смотрит на домашний аппарат — узкую трубку стального цвета, висящую на стене. Голос в трубке удивляет Никиту не меньше, чем сам факт звонка.
— Я бы сказал доброй ночи, а не добрый вечер! — говорит кому-то Верещагин, мгновенно ощетинившись и помрачнев. — Разговор не может подождать до утра, Илья Романович? Не подскажете, как узнали мой номер телефона? Я сам его не знаю.
— Папа? — спрашиваю я, решительно забирая трубку из рук Никиты. — Ты в Москве?
— Да, — голос отца глух и раздражен. — С тобой всё в порядке? Верещагин тебя не трогал?
— Папа! Это, в конце концов, просто смешно! — громко, отчетливо говорю я, глядя в глаза Верещагину. — Поздно блюсти мою честь. Мне тридцать, и я, как оказалось, замужем. Но это вовсе не означает, что моего молодого мужа ждет постель. Вернее, я в постели.
— Прекрасно! — жестко и как-то издевательски иронично отвечает мой отец. — Передай ему, что я все вижу и слышу. Я был в Киеве и отыграл два его хода. Пусть утрется!
— Передай это сам. Даже запоминать не буду, — устало отвечаю я, нисколько не удивившись отцовской лексике. Отыграл… Это еще и игра…
Верещагин слушает моего отца, напрягшись и окаменев. Я реально вижу, как его глаза, всего пару минут назад наполненные страстью, теперь выплескивают наружу ненависть и презрение. И эти эмоции вполне эквивалентны предыдущим по глубине и силе. Страсть Верещагина не я. Его страсть — игра с моим отцом. Игра на выбывание.
— Я прекрасно осознаю, что делаю, Илья Романович, — огрызается Верещагин.
Я не понимаю вопросов отца, но слышу ответы «мужа». Полноценная картинка не складывается. Только разрозненные лоскутки, ничего не объясняющие, а только запутывающие. Под такие ответы подойдут сотни вопросов.
— Нет. Не боюсь.
— Да. Не отпущу.
— Нет. Не сказал. Предоставляю это вам. Как говорится, только после вас.
— Нет. Я никуда не тороплюсь. Десять лет ждал — подожду еще немного.
— Да. Сделаю и это.
— Глупо упрекать в подонстве подонка, дорогой мой тесть. Или вы ждете, что я буду называть вас папой?
— Странно, но он бросил трубку, — эти слова Никита говорит уже мне. — Только разговорились, нашли общий язык…
