Андрей Верендеев в профессиональных кругах слыл мастером, каких мало. Он умел дать качественную картинку из любого положения, при любом освещении и даже с закрытыми глазами. Операторский факультет ВГИКа плюс многолетний опыт работы оператором на центральных телеканалах создали крепкого профессионала, устойчивого к стрессам и техническим неурядицам. Изображение, достойное эфира, он мог обеспечить в самых экстремальных условиях. Правда, с карьерой у тридцатидвухлетнего Верендеева пока не складывалось. В большом кино после окончания вуза проявить себя ему не удалось, а сейчас и вовсе казалось невозможным пробиться сквозь плотные ряды сидящих без работы кинооператоров. Телеканалы периодически нанимали его на новые проекты, но Верендеев нигде подолгу не задерживался. Как только подворачивалась командировка за пределы Москвы, он, исполнив профессиональный долг, отмечал событие бурной попойкой. А иногда начинал ее без отрыва от производства. Не пить за пределами столицы Верендеев не мог. Он объяснял это угнетенным состоянием духа по причине сострадания к людям, живущим за МКАДом. «Не могу видеть, как они там живут в каменном веке! – говорил Верендеев, критикуя бытовой уклад в любом поселении России. – Где в России ни окажешься – везде – дичь! Тоска и депрессия!» Большинство из его выездных загулов заканчивались скандалом в гостинице, выяснением отношений с милицией аэропорта, часто – снятием с рейса и помещением в КПЗ. Потому что пьяницей Верендеев был активным.
Андрончику, как его после первой рюмки начинали панибратски называть местные собутыльники, было недостаточно просто нагрузиться алкоголем, царственно позволив в финале занести свое малоподвижное тело в самолет. Верендеев желал быть полезным российским регионам. Душа его требовала действия, способного хоть в малой степени улучшить тоскливый уклад жизни в провинции.
Борьба за качество начиналась обычно в ресторане, где Верендеев принимал первое лекарство от душевного гнета. Официантам указывалось на недопустимость нечистых приборов, несвежей пищи, отсутствия приветливости на лицах. Далее следовал неизбежный разговор с управляющим. После фраз «Вам самим-то в этом свинарнике хорошо?», «Меняйтесь, макаки, а то всю жизнь свою просрете и детям ничего не оставите!», Верендеев оказывался на улице. Там он продолжал борьбу за благополучие региона. Он вел ее с таксистами, с милиционерами, с торговцами, с асфальтоукладчиками, а иногда – со светофорами и автобусными остановками. В разных районах города гремел его нетрезвый бас: «Осветите улицы! Дайте огня!», «Положите асфальт, сволочи! Ведь это центральная улица в вашем убогом городке!», «Сделайте нормальный фейс-контроль в клуб! Почему всякое пьяное быдло здесь шатается?», «Кто тут у вас единороссы? Меняйте губернатора!».
Осилив первые поллитра и ощутив, что дух по-прежнему угнетен, он уже не мог остановиться в своем критическом запале. Нет таблички с номером на жилом доме? Выговор! Таксист не включил счетчик? Порка! Стриптизерша в клубе не позволяет себя раздеть? Уволить!
К утру Верендеев, как правило, был бит патриотически настроенной общественностью и заточен в местный «обезьянник», где ему предоставлялась полная свобода бороться за качество питания, обслуживания, многообразия досуга, а также культурной и светской жизни.
