– Начинаем, – крикнул, не дав ответить заметно побледневшему под легкими румянами Лямкину, Оконников, делая знаки актерам приготовиться к занавеси.
Следя за выходами, быстрым шепотом распоряжаясь, шутя со всеми, Оконников ни на минуту не забывал наблюдать трех участников трагедии, которые, если бы и замечали на себе его любопытство, никуда не могли бы спрятаться, так как все кулисы состояли из одной комнаты, неплотно перегороженной серым картоном на две половины: мужскую и дамскую.
Несколько преувеличивая остроту профессиональной своей наблюдательности, Оконников быстрым воображением сплетал в сцены за сценой случайно перехваченный взгляд мрачного и мстительного Родерига, улыбку, обращенную то к одному, то к другому и для каждого разный смысл имеющую, королевы Изабеллы, незатейливые шутку и комплименты веселого пажа Альберта, увивающегося около дам и только для зоркого взгляда более усердного и настойчивого с одной.
Сухой грим не искажал лиц актеров, только подчеркивая в каждом те черты, которые придала им искусная и как бы знающая, что для каждого нужно не только в этой нелепой комедии из испанской жизни, рука режиссера. Слегка подведя глаза, приподняв брови, слабым румянцем еще более выделив желтоватую смуглость, гордым, страстным, готовым на преступление сделал он Родерига.
– Вот так Фетя! Чистый испанец, – крикнула задорно Антонида Михайловна, когда Лямкин отошел в сторону, последний раз осмотрев в зеркало свое тонкое в профиль лицо, с первыми не увеличенными гримировщиком усами, с глазами, блестящими более, чем всегда, с темными кудрями под белой шляпой с пером.
– Нельзя ли тогда и нас, Александр Семенович, подъиспанить немножко? – подскочил Селезкин.
– Вы и так хороши, – ответил ему в тон Оконников и небрежными мазками еще более румяным сделал его, без признаков усов, круглое лицо и несколькими точками у глаз придал им выражение веселое и наглое.
– Антонида Михайловна страсть испанцев обожает, – зубоскалил Селезкин, ломаясь перед зеркалом.
– Ну не всяких-то, не воображайте, пожалуйста, – с гримасой ответила та и, шутливо оттолкнув кавалера от зеркала, сама заняла его место. – Что же со мной вы сделаете? На испанку-то я, пожалуй, мало похожу.
– Нос сажей выпачкайте. Вот вам и испанка.
– Отстаньте, – крикнул на Селезкина уже Оконников, размешивая краски.
Кадриль танцевали плотно, стенкой на стенку. Селезкин вытащил и Оконникова.
– Я вам все фигуры спутаю, – отнекивался тот.
– Ничего-с. Какие там у нас фигуры. Черт ногу сломит. Антонида Михайловна вас визави желает, без вас не может.
– Пожалуйста, Александр Семенович, пожалуйста, я вам за это что-то скажу, когда дам переменять, – смеялась Баварская, маня черным веером, оставшимся у нее и на балу после испанского костюма.
От духоты и быстрых движений танцующих лампа на низком потолке, мигая, почти гасла. Уже наступал тот час, когда в томной безвольной усталости все слова, все движения делаются свободными, удачными и легкими.
Лямкин не танцевал, оставаясь в числе солидных зрителей, заседающих на сцене.
– Что же, Фетя, или дамы не нашли? – на всю залу обратилась к нему Антонида Михайловна.
– Я еще подожду, – не улыбаясь, ответил тот на шутку.
– Подождите, подождите.
Оконникову казалось, что в этих коротко брошенных словах можно было уследить уже начало одного из тех действий, которые задумал он по своему плану.
– Что же вы мне сказать обещали? – спросил Оконников Баварскую, когда в толкучке сложных фигур они оказались рядом.
– За живое задело? Сказать скажу, только не сейчас. Где уж тут серьезно разговаривать, когда еле держусь. Совсем смокла. Вы зашли бы ко мне завтра после обеда. Я вас и сегодня ждала. Очень нужно поговорить, – бросала она слова, то приближаясь, то опять отходя к своему кавалеру.
– Я все собирался. Непременно приду.
– Да, да, а то я думала, вы и дорогу ко мне забыли.
Оконников мало обращал внимания на свою собственную даму, Шурочку Лямкину, чего, впрочем, та, гордая, что с ней танцует такой важный кавалер, не замечала, не прерывая веселой, почти еще детской своей болтовни:
– Александр Семенович, с какой вы ноги начинаете? Не пускайте, если папаша начнет меня домой тащить. Он до часу позволил остаться, а я взяла его часы и переставила. Только впопыхах не заметила, вперед или назад. Так и не знаю теперь, сколько они показывают. Александр Семенович, начинайте, начинайте, потом опять ко мне назад, – щебетала она, перебивая самое себя и ответа не дожидаясь.
– Какая вы быстрая, Александра Константиновна. Мне за вами не поспеть совсем, – рассеянно улыбался Оконников, думая все об одном, о том, что случилось и что должно случиться с этими тремя людьми, странно и его, наблюдателя, соединившими с собой.
– Я быстрая, – тряхнув удальски головой, продолжала Шурочка, – мы все в нашем семействе быстрые. Только Феоктист, разиня, каравай прозевал.
– Разве вы тоже посвящены в дела вашего брата? Рановато еще, – с большим вниманием начиная прислушиваться к болтливой девочке, сказал Оконников.
