Перешагнув через порог, Теодосия оставила дверь приоткрытой, чтобы свет лампы мог просочиться в темный коридор. Он заметил, что у нее дрожат руки. Проследив направление его взгляда, она с силой сцепила руки, пытаясь скрыть от него свое состояние.
— Вы здесь.
Она не могла поверить, что тот единственный, кого она хотела видеть, действительно постучал в ее дверь, как будто она волшебным образом вызвала его силой своего отчаяния и страстной тоски. Как он узнал, что нужен ей?
Или не знал?
Хотя какие у него могут быть резоны… Надо спросить.
— Ради тайного свидания в гостиничном коридоре?
Он сверкнул улыбкой.
— Чтобы подставить плечо, на которое вы можете опереться.
«Так он знал».
— Хотя, — продолжал он, — я не отказался бы и от первого варианта.
Не колеблясь ни секунды, Теодосия бросилась в его объятия и опустила голову ему на грудь. Шерстяная ткань пальто грела, несмотря на холодный ночной воздух. Щека уютно устроилась на его галстуке. «Действительно, сильное плечо».
Она шмыгнула носом, но слез не было. Каким-то образом присутствие Мэтью, который хотел ее успокоить, смягчило сердечную боль.
— Спасибо.
Он обнял ее крепче.
— Не стоит благодарности. — Он выдохнул, дразня прядь волос на ее лбу. — Это как раз то… — он колебался, — …что друзья готовы сделать друг для друга.
— Друзья… — повторила Теодосия и просунула руки внутрь его пальто, ища тепла. — Я рада, что вы здесь.
Они стояли так несколько долгих минут.
— Потому что мы друзья, не так ли? — Его тихий голос рокотом отдавался в ее ухе, которое было прижато к его груди.
— Конечно. — Она подняла к нему лицо, а он опустил голову. Теперь их губы едва не соприкасались. — Добрые друзья.
— Да. Добрые друзья. — И с этими словами он наконец ее поцеловал.
Теодосия отказывалась думать, что искать утешения в его объятиях — это дурно. Действительность, в которой дедушка был болен, тяжким грузом лежала на ее душе каждую минуту каждого дня и каждой ночи. Разве она виновата, если ей выпал хотя бы этот краткий миг передышки и нечаянной радости? Ей нужно было сбежать от этой страшной действительности.
Именно эти ощущения подарил ей поцелуй Мэтью. Побег от действительности. Милость бездумного удовольствия. Искреннее чувство и наслаждение. Теодосия разрешила себе запомнить все подробности этой встречи, чтобы тайно хранить их в своем сердце. Она наслаждалась теплом его крепких объятий, скользя ладонями по мышцам спины. У него вырвался хриплый стон. Поцелуй сделался глубже, каждое движение его языка рождало в ней страстное желание, которое еще сильнее влекло ее в его объятия. Ей хотелось быть как можно ближе к нему, без всяких преград между ними.
— Очень добрые друзья.
Шепот над ее щекой — Мэтью оторвался от ее губ. Наверное, он, как и она, хотел бы получить гораздо больше, но знал, что это невозможно.
— Жаль, я не могу изменить обстоятельства болезни вашего дедушки. — В темноте голос Мэтью звучал тихо и хрипло. Она упивалась им, точно бальзамом, который врачевал ее тревоги.
— Знаю. — Это было правдой. В отличие от Киркмена, который пытался обратить ее беду в свою пользу, Мэтью предлагал бескорыстное сочувствие.
Теодосия отстранилась, чтобы видеть его, но в темноте аромат его бритвенного мыла интриговал ее сильнее, чем выражение его глаз.
— Не верится, что вы помчались сюда среди ночи лишь для того, чтобы убедиться, что со мной все в порядке.
Он не шелохнулся. Коридор тонул во мраке. Она слышала, как бьется его сердце — громко и решительно.
— Это для меня радость. — Он сделал шаг назад, останавливаясь на безопасном расстоянии от Теодосии. — Итак, мы снова в коридоре, Книжница, вы в халате, а я в пальто. — Странные нотки звучали в его голосе. — Это входит в привычку.
— Я не могу пригласить вас войти. Моя горничная спит.
— Знаю. — Она почувствовала, что он улыбается.
И тут Теодосия догадалась, как можно было бы истолковать ее слова.
— То есть я хотела сказать… — В замешательстве она пыталась объясниться, но он подхватил:
— А я не могу похитить вас и отвезти к себе. Увы, я прибыл верхом. Но если бы у меня была карета…
— Верхом? А нога не болит? — Она пыталась оглядеть его с головы до ног, но он удержал ее.
— Все в порядке, — твердо сказал Мэтью. — Вопрос в том, чего я могу, а чего нет.
— Конечно, — ответила она наконец. — Я все равно не смогла бы с вами поехать.
— Понимаю.
Теодосия знала, что он не лукавит. Она прильнула щекой к его груди, впитывая тепло и силу, которыми он так щедро с ней делился. — Мы уезжаем завтра на рассвете.
— С Киркменом?
— Думаю, да. По крайней мере, так планировалось.
Они стояли, обнявшись, еще минуту, и ни ему, не ей не хотелось нарушать молчание.
