Утерев слезы с глаз, Теодосия пробиралась среди останков сгоревшего дома своего детства. Она выскользнула из гостиной, где возле камина дремал дедушка и, набросив плащ — защиту от холода, — быстро зашагала в сторону этого самого места. Она не собиралась задерживаться надолго, всего лишь прошептать молитву, чтобы родители знали: она любит их и тоскует по ним. Это была ее собственная рождественская традиция, пусть и грустная; она не рассказывала о ней дедушке, чтобы его не тревожить.
Рождественские праздники всегда вызывали в ней бурю смешанных чувств. Теодосия живо помнила рождественские утра, когда живы были родители; подарки, а потом роскошный пир, смех и безоблачное счастье. Теперь же ледяной ветер раздувал полы плаща и пробирал до костей, напоминая ей, что стоит поторопиться. Иначе не миновать жестокой простуды, а кто же будет тогда заботиться о дедушке? Эта страшная мысль перебивала все остальные.
Теодосия произнесла клятву, которую так часто себе повторяла. Ей по силам сделать это. Она сможет окружить заботой человека, который заботился о ней всю жизнь. И ей не нужна помощь — хватит домашних слуг. Ни Киркмена, ни прочих.
Она не станет звать в дом новых слуг, которые, возможно, ненароком начнут распространять слухи о состоянии дедушкиного рассудка, или обрекать кого-то — Мэтью — на унылое существование, которое ему вовсе не было предначертано.
Тяжесть этих рассуждений заставила пульс участиться. Теодосия бродила среди руин, стараясь смотреть под ноги — темнело, а неровная почва, отданная на произвол природы, изобиловала скоплениями корней и всевозможным мусором. Она нечасто ходила сюда. Слишком много воспоминаний или, скорее, бесполезных сожалений, которые переполняли ее душу, причиняя жестокую боль. Почему-то ей вдруг захотелось прийти сюда сегодня вечером, импульсивное желание приблизиться к родителям, хотя наступала ночь и лучше всего было бы прийти утром. Иногда ей казалось, что она до сих пор чувствует запах горелого дерева — и пепла воспоминаний, — но гнала эти мысли от себя, точно некий каприз. Всего лишь печальные воспоминания пополам с несбыточными желаниями.
С тех пор как они вернулись из Лондона, жизнь успела войти в привычную колею. И хотя у дедушки случались приступы расстройства, дурной прогноз пока не оправдывался. Разумеется, прошло слишком мало времени, но перспектива того, что слабоумие будет исподволь прогрессировать, продолжала нависать грозовым облаком.
Теодосия взглянула на небо и отыскала звезду, которой можно было загадать желание. Затем торопливо повернула к дому, старательно обходя упавшие балки и скрытые угрозы того, что было некогда домом, который она знала с детства. Она почти вышла из опасных пределов, когда услышала неожиданный звук: под чьей-то ногой хрустнула ветка. Глаз уловил смутное движение. Она напрягала зрение, осматриваясь, — однако ночь быстро наступала. Вдали светились окна дома, однако там, где она стояла, толку от этого света не было.
Вдруг Теодосия заметила что-то белое. Она была слишком образованна, чтобы верить в привидения, поэтому быстро поняла, что перед нею дедушка в ночной рубашке.
— Дедушка! Вы простудитесь здесь без пальто!
Она бросилась к нему, чтобы поскорее отвести назад, в дом. Зачем она только ускользнула из гостиной, поддавшись себялюбивому желанию улучить несколько минут, чтобы побыть наедине с самой собой? Дедушка поднял голову и улыбнулся, явно гордясь, что сумел сбежать от слуг, которые, по идее, должны были бы за ним приглядывать.
Теодосия торопилась. Пола плаща зацепилась за упавшую балку, и она рванула ее что было сил, боясь оторвать взгляд от фигуры деда, хотя смотреть себе под ноги было бы разумнее. Она почти добралась до бывшей наружной стены дома, когда земля провалилась под ее ногой. Теодосия взмахнула руками в попытке сохранить равновесие, но бесполезно. Девушка провалилась — сквозь корни растений и слой припорошенной снегом земли — в обгорелую нору, бывшую некогда винным погребом. Она знала, что сюда лучше не заходить, потому что прогнивший пол нижнего этажа был ненадежным, но ведь она так торопилась добраться до дедушки!
Она упала, ударившись боком, и очутилась в кромешной тьме на глубине по крайней мере шести футов и без всякой надежды выкарабкаться по стене. Теодосия сделала быстрый вдох, дабы убедиться, что отделалась всего лишь испугом, ничего себе не сломав, хотя бедро, на которое она приземлилась всем своим весом, все равно будет болеть несколько дней.
Как же ей выбраться? Кто ее тут найдет? Она встала, хотя ноги поначалу подкашивались, и закричала:
— Дедушка! Помоги мне! Ты меня слышишь?
