— Нет. — Теодосия попыталась улыбнуться дрожащими губами. — Просто я хочу, чтобы все было идеально, когда приедут их светлости.
— Не понимаю зачем. — Спустившись по ступенькам, он подошел к ней, лукавые огоньки по-прежнему горели в глубине его глаз. — Амелия и Скарсдейл сами далеки от совершенства, как и большинство из нас. Возьми хоть моего камердинера в качестве решающего доказательства: на нем клейма негде ставить.
— Как ты можешь быть таким легкомысленным, когда дом в безобразном состоянии?
— Паника ни к чему хорошему все равно не приведет.
— Тебе легко говорить. — Хотя, если честно, его безмятежность и уверенность и Теодосии помогли немного успокоиться. — Спасибо. — Она улыбнулась уже смелее.
— Я бы хотел поговорить с дедушкой. Он уже встал?
— Я оставила его в кабинете. Он просматривает корреспонденцию, которой давно никто не занимался.
— И тебе спасибо.
Наклонившись, Мэтью поцеловал ее в щеку, надеясь, что теперь в доме воцарится хоть какое-то подобие мира и покоя. Но его надежда долго не продержалась.
Появился Альбертс, нагруженный огромным ворохом оранжерейных цветов. За ним по пятам следовали два лакея с вазами, разрисованными цветами всех мыслимых оттенков. И Теодосия, преисполнившись новой кипучей решимости, побежала за ними, держа в голове бесконечный список дел и мысленно загибая пальцы. По крайней мере, у нее были еще два дня.
— Лорд Тэлбот! — Мэтью вошел в кабинет графа, радуясь, что застал его в одиночестве. Откладывать разговор было нельзя — слишком уж он важен. В Рождественский сочельник Мэтью собирался сделать Теодосии предложение и, как велели традиция и долг чести, намеревался теперь просить согласия ее деда. Притворив за собой двойные двери кабинета, он с улыбкой подошел к графу.
— Не уделите ли мне минуту?
— Разумеется. — Тэлбот кивнул, дружески улыбнувшись вошедшему в знак приветствия.
Последние несколько дней домашние могли благодарить небеса за чудесную передышку — никаких несчастий или приступов. Ум Тэлбота, казалось, работал как никогда ясно, хотя в поместье царил хаос из-за Теодосии, которая пыталась все предусмотреть и спланировать. Было трудно удержаться, чтобы ее не поддразнить, однако Мэтью уважал ее искреннюю озабоченность, хотя и неоправданную. Амелия — последний человек, который стал бы унижать других, считая себя особенным. Скарсдейл, ее супруг, был такого же склада.
Кроме того, Мэтью радовался возможности помогать ей снимать напряжение, когда она каждую ночь тайком пробиралась к нему в комнату.
— Чем могу помочь, Уиттингем? Ваш приезд весьма воодушевил нас отпраздновать Рождество по-новому. Мне очень нравится вся эта суета. Благодарю вас. — Тэлбот указал на графин с бренди на буфете, но Мэтью отрицательно покачал головой, усаживаясь на стул напротив графа. Слишком важное решалось дело. Возможно, они поднимут тост за грядущее бракосочетание — позже, когда обо всем договорятся.
— Как вы уже знаете, я очень полюбил вашу внучку. Наша дружба крепла с того зимнего вечера, когда я, приняв ваше приглашение, впервые оказался на пороге этого дома.
— Действительно. — Брови Тэлбота чуть нахмурились. — Кажется, что это было очень давно, однако я отчетливо помню все. Временами разум играет со мной злые шутки.
— Понимаю. — Мэтью сочувственно кивнул. — Всего два дня до Рождественского сочельника, и я хотел бы просить вашего позволения предложить Теодосии руку и сердце. У меня есть все основания полагать, что она примет мое предложение. — Какое воодушевление он почувствовал, произнося эти слова! Ради этого стоило жить.
Однако Тэлбот молчал слишком долго. Тишина повисла, как тень, заставив радость Мэтью несколько померкнуть.
— Что-то не так? — поспешил он нарушить молчание. — Если у вас есть сомнения в моем финансовом благополучии или способности позаботиться о вашей внучке, то я дам указание своему поверенному, который вышлет копию моих бухгалтерских книг. Я люблю Теодосию и отдам за нее жизнь!
Тэлбот встал и подошел к письменному столу возле дальнего окна. Он по-прежнему молчал, и его нежелание говорить подстегнуло нетерпение Мэтью. Он тоже встал, готовясь привести сколько угодно доказательств того, что он будет уважать и лелеять Теодосию до конца жизни, которую разделит с ней, и что он преследует единственную цель — сделать Теодосию счастливой. Но Тэлбот отрицательно покачал головой, и он гневно стиснул зубы.
— Вы опоздали, Уиттингем.
Должно быть, он неправильно понял Тэлбота? Это же какая-то бессмыслица.
— Опоздал? Как это?
— Вчера вечером я подписал контракт, отдав руку Теодосии лорду Киркмену. Он уверил меня, что они с ней достигли взаимопонимания и что после праздников вы отбудете в Лондон, поскольку вас призывают дела «Общества», и останетесь в городе. Теодосия не любит этот город. Я помню ее лицо, каким оно было много лет назад, когда я убедил ее туда поехать. Я не могу обречь ее на такую жизнь. Она будет страдать гораздо сильнее, чем уже страдала все эти годы.
