Шелестов специально говорил штампованными фразами, присущими обычным пропагандистским текстам, рассчитанным на эмоции простых людей. С теми, кто каждый день рискует жизнью на фронте, кто сражается с оружием в руках, каждый день теряет товарищей в бою, с теми он говорил бы на другом языке, другими словами объяснял бы. Но эта молодая женщина не видела большого горя. Для нее самый большой страх был связан с бомбежками Москвы, немецкими «зажигалками» на крыше. Да и тушила ли она их, дежурила ли во время налетов ночами на крыше своего дома? Для нее горе страны – это где-то там, а не в соседней квартире. Для нее похоронки – это соседское горе, а не ее собственное. Ей понятнее такие слова, которые ей сейчас говорил Шелестов. Это не эмоции, это убеждение, это ее работа в дипломатическом корпусе, где она делает первые шаги и готова посвятить этому всю свою жизнь. Ну, вот и начинай!
– Да, я согласна, товарищ подполковник, товарищ нарком! А кто же враг? Неужели в нашем наркомате?
В глазах женщины появился не страх, а какой-то азарт. Ей не терпелось разоблачить, вывести на чистую воду. Шелестову это не очень понравилось. Лучше бы она немного волновалась, тогда бы все получилось естественнее. Но, увы, ее из всего женского персонала, подходящего по возрасту, предложили единственную. Да и выбирать более придирчиво времени не было. Сыграет, прекрасно сыграет.
– Вы все узнаете в свое время, Ковалева, – строго предупредил Шелестов. – А сейчас вы пройдете вон в ту комнату, и там товарищи с «Мосфильма» поработают над вашим внешним видом. Ничего страшного не произойдет, но вы выглядите слишком официально, а нам нужно, чтобы мужчина, посмотревший на вас, проникся к вам симпатией.
– Вы хотите сказать, что мне придется… – Щеки женщины мгновенно вспыхнули нездоровым румянцем.
– Что за чушь лезет вам в голову! – Не выдержав, Берия повысил голос. – Вы одеты слишком непривлекательно. Вам придадут образ привлекательной женщины. Вам не нужно никого соблазнять. Только выполнить то, что мы попросим, и все. Ваша женская честь не пострадает. Объясните же ей, Шелестов!
– Слушайте меня и запоминайте, – заговорил Максим. – Завтра вам передадут бумаги со стенограммами и текстом этих стенограмм. Вы пойдете по коридору и встретите молодого человека и попросите его подержать бумаги, потому что вам плохо. Вам сейчас объяснят в той комнате, как вы должны будете изображать полуобморочное состояние. Молодой человек проводит вас в комнату для отдыха персонала и уложит на диван, и вы попросите воды. Этот человек, скорее всего, будет снимать фотоаппаратом ваши бумаги. Вы никак не будете реагировать. Потом он постарается привести вас в чувство, и вы сделаете вид, что пришли в себя. Вы возьмете бумаги и отнесете туда, куда вам велели их отнести в самом начале. Все. Понятно вам? Отправляйтесь!
Шелестов отвел Ковалеву в комнату, где передал ее в руки специалистов из «Мосфильма», которые должны будут сделать ей соответствующую планам оперативников прическу, подобрать одежду. Одним словом, создать не отталкивающий вид, а, наоборот, привлекательный. Лазарев не знает, где и у кого нужные ему документы. Он будет крутиться возле нужного помещения, и ему должна понравиться Ковалева. И Лазарев, обративший на нее внимание, услышит приказ забрать документы у стенографисток и отнести в третью комнату. Он поймет, что за стенограммы понесет Ковалева. Он должен будет увязаться за ней, пофлиртовать и хоть на несколько минут завладеть бумагами.
Когда Ковалева ушла, в холл вышел Вышинский с бумагами в руках. Шелестов поднялся. Берия тоже встал навстречу и протянул заместителю наркома руку:
– Ну как, Андрей Януарьевич? Получилось?
– Да, мне кажется, что текст убедителен, – твердо сказал Вышинский. – Я немного подправил его. Изменил несколько замечания товарища Сталина, придал его высказываниям характерных эмоций. И сожаления американского посла тоже чуть изменил. У Уильяма Гарримана сложились особые отношения со Сталиным. Они часто встречались эти два года, товарищ Сталин иногда задавал послу личные вопросы о семье. Понимаете, немного доверительные отношения. Гарриман, принимая такое отношение к себе, иногда позволяет в суждениях небольшие непримечательные и вполне безобидные вольности. Товарищу Сталину нравится казаться не только политическим партнером, но и как бы другом. Это подкупает, расслабляет противную сторону. Это важно.
Берия и Вышинский сели рядом на диван и стали перебирать бумаги с машинописным текстом, обсуждая каждый пункт, который в данном варианте решения советского правительства был пунктом отказа начать войну с Японией в 1945 году. По крайней мере, в течение года после победы СССР над Германией.
