Так заманчиво выглядела приоткрытая дверь в пустую комнату, стол, несколько стульев, торшер и небольшой диван у стены. И самое главное, изнутри в замочной скважине торчал ключ. На это Лазарев «купился» больше всего, потеряв всякую осторожность и здравый смысл от ощущения невероятной удачи. Придерживая Людмилу за талию, он буквально втащил ее в комнату и уложил на диван. В голове бились мысли самые невероятные, страшные. Задушить ее и сбежать. Нет, хватятся, нельзя воровать эти документы, НКВД умеет искать. Мужчина, естественно, и не знал даже, что за ним и в эту минуту наблюдали оперативники с Лубянки. При малейшем намеке на покушение на жизнь Ковалевой его бы скрутили в мгновение ока.
Положив под лампой торшера папку, Лазарев открыл ее и стал лихорадочно просматривать машинописный текст. Удача, вот она удача! Это как раз те материалы, что ему нужны. Не будет войны с Японией, еще год не будет. Сталин отказал Америке в помощи. Объективно отказал, убедительно. Да, глупо надеяться… железная дорога, армия, разведка… Гарриман высказывает свое сожаление и передаст американскому правительству решение маршала Сталина…
Лазарев быстро достал из кармана фотоаппарат и начал фотографировать листок за листком. Еще, еще… спокойно, никто не стучит, он же запер дверь изнутри. Еще несколько кадров. Все! Мужчина положил папку под руку Людмилы, лежащей на диване, и слегка похлопал ее по щекам. Он повернул ключ в двери, чуть приоткрыл ее и налил в стакан воды из графина.
– Людочка, что с вами? Вам плохо? Выпейте воды.
– Ох, документы, где они? – Ковалева открыла глаза и стала тревожно озираться. – Вот они! Георгий, у вас есть платок? Намочите его, пожалуйста… мне нужно положить на лоб… да, вот так…
Когда Ковалева скрылась за поворотом пустого коридора, Лазарев устало прижался спиной к стене. Не верилось, что вот так просто ему удалось выполнить задание чужой разведки. «Уж теперь мы поторгуемся, – подумал он, – эти фотографии дорого стоят».
Поезд двигался в сторону Ашхабада, и верблюды стали виднеться за окном чаще, чем автомобили. То, что Уэлч не поведет группу на Дальний Восток, а будет переходить границу где-то в другом месте, было понятно с самого начала. Сейчас было самым важным как можно быстрее убраться с территории СССР. Очевидно, что вариантов перехода границы было несколько. Лазарева от себя Уэлч не отпускал ни на шаг, хотя большую часть времени в дороге ему приходилось изображать из себя больного. Его горло и голова были перевязаны бинтами, а Ольга Садовская очень трогательно ухаживала за американцем: кормила его с ложечки и поправляла подушку, когда он ложился. Таким образом, вся суета с обслуживанием группы легла на плечи Сосновского. Он ходил за чаем, на станциях покупал хлеб, сыр, пирожки, вареные яйца и курицу. Попутно он успевал оставить записку или шепнуть оперативнику, следовавшему в их же вагоне, о положении дел и намерениях шпионской группы. Сосновскому из короткого разговора удалось понять, что Уэлч не намерен ехать до Ашхабада, хотя билеты были куплены до конечной станции.
Когда стало понятно, что пункт назначения будет раньше Ашхабада, Сосновский незаметно вызвал из купе Лазарева. Он поманил его за собой в другой конец вагона. Они подошли к тамбурной двери, Сосновский взялся за ручку и повернулся к дипломату.
– Что такое? – спросил тот, с подозрением хмурясь. – Куда вы меня ведете?
За спиной Лазарева откатилась дверь купе, сильная рука зажал ему рот, а еще две руки беззвучно втащили внутрь. Сосновский не спеша вернулся в свое купе. Садовская сразу стала спрашивать, не видел ли Пол русского, но тот только пожал плечами. Когда поезд тронулся, все молча переглянулись. А еще через час стало понятно, что Лазарев просто сбежал.
– Черт с ним! – сквозь зубы процедила Ольга. – Выдавать нас ему смысла нет. Сам предатель. А нам же без него легче. Не придется с собой тащить.
Около часа ночи, когда поезд остановился на пустынном полустанке среди саксаулов, трое обитателей купе мягкого вагона тихо вышли в тамбур, а потом спустились на насыпь. Уэлч, разматывая ненавистные бинты, от которых у него жутко чесалась голова и шея, поспешил в сторону группы пирамидальных тополей в степи. Когда поезд тронулся, за деревьями загорелись фары большого автомобиля с опущенным мягким верхом. Дорога была жуткая, пыльная, но за четыре часа группа успела преодолеть значительное расстояние, а потом еще пройти перед рассветом около пяти километров, пока не оказалась возле одинокой сакли. Им навстречу вышел немолодой крепкий туркмен с бородой и в бараньей шапке. Уэлч что-то достал из бумажника и протянул проводнику.
– Все здесь? – спросил туркмен по-русски и покачал головой. – Плохо. Слишком много. Так плохо.
Он вел их весь день каким-то тропами, то и дело осматриваясь по сторонам, делая остановки. Долго отдыхать проводник не давал. Пили только воду и ели галеты с сушеным мясом. К вечеру подошли к предгорьям.
