Король прогнал прочь всех своих прежних товарищей. Были забыты все давешние забавы, удалены от двора любовницы и фавориты. В больном мозгу Кристиана что-то переменилось. Теперь он и часа не мог обойтись без Каролины — и без Штруензее, чьим советам следовал безоговорочно.
Медик же набрался во Франции, где уже подходило к концу правление Людовика XVI и назревала революция, совершенно новых идей. Он загорелся мечтой провести в Дании всяческие преобразования и даже начал предлагать королю планы реформ — но только исподволь, чтобы Кристиан считал, что додумался до них сам.
Каролина относилась ко всему, что исходило от придворного врача, с прежней подозрительностью. Она думала, что Штруензее — обыкновенный льстец и искатель выгод. Втерся, мол, в доверие к слабоумному королю и вертит им как хочет.
Но однажды Каролина серьезно занемогла. Разумеется, до смерти испуганный король настоял на том, чтобы лечил ее Штруензее. И больная оценила и его заботливость, и ум, и образованность, и… красоту. Иоганн был так непохож на ее мужа — этого большого беспомощного ребенка!..
А потом, во время путешествия в Гольштейн, заболел малютка Фредерик. Врач и встревоженная мать проводили над кроваткой бредившего несчастного мальчика дни и ночи напролет — пока он наконец полностью не оправился от болезни, и, по всей видимости, именно тогда между ними зародилась любовь. Во всяком случае, сразу после возвращения в Копенгаген началось поразительное восхождение лейб-медика Иоганна Штруензее на вершину власти.
Путь был, можно сказать, свободен. Поездка в Гольштейн окончательно подорвала душевное здоровье короля. У него опять возобновились галлюцинации; припадки падучей заставляли его кататься по полу. Когда же он приходил в себя, то сразу призывал Каролину. Его привязанность к ней была ненормальной, пугающей, и молодая женщина начала сторониться мужа. Она пристально наблюдала за сыном, боясь обнаружить в нем признаки отцовской наследственности, и Штруензее, конечно, был рядом, советуя и предостерегая. Весь двор видел, что на государственном небосклоне начался восход новой звезды, и множилось число врагов молодой королевы.
Надо ли говорить, что влюбленные были слепы. Они ничего не замечали — ни перешептываний, ни косых взглядов, ни откровенного пристального, назойливого любопытства. Штруензее вел себя как монарх. В декабре 1770 года он настоял на том, чтобы со своего поста был изгнан канцлер Бернсторфф, человек слишком старомодный и приверженный феодальным понятиям. Отныне королевством правил сын саксонского пастора, силу которому давало безумие государя и любовь государыни.
«Приезжайте ко мне, друг мой, — писал новоиспеченный государственный деятель своему давнишнему единомышленнику Рантзау. — Я теперь вошел в силу и могу многое — если не все. Но мне одному не справиться с тем, что задумано, и я надеюсь на вашу помощь».
И короткая приписка:
«Такое же послание я направил нашему милому Брандту».
Друзья поспешили на зов, и уже очень скоро в Копенгагене был основан некий триумвират, главенство в котором Штруензее предусмотрительно оставил за собой. Именно этот «союз трех» и начал проводить в жизнь безусловно замечательные, но совершенно несвоевременные, а главное, плохо продуманные реформы.
Друзья захотели одновременно и освободить крестьян, и преобразовать суды, и отменить цензуру, и — упразднить за ненадобностью Государственный совет.
Напрасно брат-математик, человек на редкость разумный и осторожный, просил Иоганна не торопиться, приводя в пример гусеничный кокон: если его вскрыть прежде срока, то бабочке будет очень и очень неуютно, и она не испытает к своим «освободителям» никакой благодарности.
— Занимайся лучше своей цифирью, — смеялся Иоганн. — Я сделал тебя министром финансов — вот ты и думай о деньгах. А прочее — это не твоя забота.
Рантзау, под чьим командованием находилась армия, начал вводить там новые порядки. Тогда же были повсеместно отменены пытки, учреждены приюты для бездомных детей и объявлено, что граждане должны без промедления стать религиозно терпимыми.
Страна взирала на происходящее сначала с недоумением, потом с раздражением и, наконец, с ненавистью. Когда выяснилось, что тройка правителей собирается вводить конституцию и превращать Датское королевство в конституционную монархию, вспыхнуло вооруженное восстание.
Недовольны были все сословия — и аристократы, и горожане, и даже крестьяне. Слова математика о коконе и бабочке оказались пророческими. Освободителей проклинали и предавали анафеме.
Рантзау, самый осторожный из троих, вовремя почуял опасность и переметнулся во вражеский стан. По его мнению, «лекаришка» слишком уж о себе возомнил.
